Мульt

 

ТОРГОВЛЯ

ОТЧАЯНИЕМ

 

моей сестре, самой великой девушке на свете

 

 

 

 

 

 

 

ВИКА В СТРАНЕ ЧУДЕС

 

Лети…

Выбежать из раны

 

Где-то загорается патруль, машины мчатся, адреналин впрыскивается сверхдозами в кровь, превысив норму. Это программа максимум, никакой политики. Вика положила гетинаксовые платы, треснувшие ЖК-мониторчики, одинокие кнопочки, оставшиеся без своих матриц, осколки корпуса в белые пакеты. Конечно не все, еще много мелких деталей, обломков, осиротевших диодов и так далее, но эти наиболее крупные. Голос Кэвина Палмера, можно сказать, разбился об пол. Фрагменты посуды, зеркал, картин с распродаж, компьютер, телефон, все полетело по углам, небольшое добавление к узору трехцветного ковра.

Нужно собрать вещи и свалить. К кому? К сестре?

Она не знала.

Можно представить, он приезжает и на тебе, ни Вики, ни ее вещей, лишь осколки гневно хрустят под ногами. Никого.

Вика не ждала чуда, чудес не бывает. И зачем? Она вышла в прокуренный коридор. Все прокурено, этот запах пепла везде, улица, подъезды, блядь, заебал. Самое начало весны. И начало это умещается в двадцатиминутный радио-прогон, пятиэтажную дробь сомнительной обязаловки.

 

Просто выбежать из старой раны…

 

которую заново вскрыли. И на черный день все дороги разложены.

Слезное метро, на выходе мусор под рекламными фантазиями, пережеванный, сияющий снег ложится на плечи. Две сумки болтаются в ногах. Вика на ходу, не выпуская мобильный из рук, подтянула лямки выше.

 

Вот сука!

Ей ведь нужно закончить дела в Италии!

 

Сестрица предупреждала ее на той неделе. А на Техноложке хоть вешайся. Желательно спонтанно, так по-грубому, ночью. Глаза бегают, слова цепляются, кто-то от кого-то избавляется. Там еще этот парень, привязан к костылям, он ноет, стонет постоянно. НЕВОЗМОЖНО! Он цепляется пальцами за розовый диванчик, накаченный обезболивающим, плачущий. Она его видела  два-три раза, ей хватило по горло. Рисовал картинки и плакаты акварельками. Выводил трафареты собственного изготовления.

Но хата большая. Можно даже сказать огромная. Пять комнат, все в пастельных тонах, дешевый линолеум, хотя это едва скрывает гнилые стены-перегородки, кривые углы и протекающие в некоторых местах потолки.

Ключи у Вики имелись, так, на всякий пожарный. Она старалась редко там бывать, постоянно барыги отшиваются, легкая криминальщина. Посиделки художников-неудачников. Тусклый мерцающий свет. И хули ей надо там в Италии?

Болгарии.

Турции.

Испании.

Ни семьи, ничего. А она ведь на три года старше Вики, следовательно, на три года красивее и привлекательнее ее, но ни во что себя не ставит. Заработает денег, хуй знает чем, и возвращается пропивать. Проблемы с алкоголем, как это чаще бывает, по отцовской линии. Предрасположенность к астме, по материнской.

А мать постоянно срывалась, из-за всего. Она то психовала, то совершенно замыкалась в себе, уходя в депрессию, которая затягивалась на целые недели. Постепенно промежуточные состояния исчезли совсем, и матушка так и осталась неуравновешенной, вечно всем недовольной старухой, помешанной на утренних сериалах. Помешанной на черном кофе с самыми горькими сигаретами, какие ей удавалось найти.

 

Ну, давай же…

 

Французский замок имел свойство не поддаваться с первого раза, тормознутая вещица под ногами нервно пискнула. Вика сбросила вещи, обнажила девичью-припевичью шею, размотав цветастый шарф и повесив на зеркало.

 

Я любила тебя, как котенка

Тебя, сбежавшего из своей семьи,

наделавшего столько глупостей

ради меня

 

дура

дура, раз так все запустила.

 

Я не могу щас все бросить и приехать…

 

Вика:

 

... нужно закончить дела в Италии?

 

Она:

 

Да, мне нужно закончить дела в Италии

Я не виновата, что ты слетаешь из-за всего,

но я постараюсь в ближайшее время

А ты успокойся, умоляю

И еще одно, Викик, если есть деньга, заплати за телефон,

а то его, милого, вот-вот отключат

 

Вика уставилась в большое двухметровое окно, прутья молоденьких деревьев складывались в контурные треугольники, оперируя соленый воздух, серые дирижабли сливались в небе, словно пузыри. Ей было непонятно, что она будет делать после всех этих траханных

люблю

скучаю

хочу и т.д.

Непонятно, как верить этим зализанным улыбкам, когда алкоголь делал из глаз живую безвкусицу, пальмовый салют дебильного настроения. Блядь, за что? Она ведь из тех проституток, что отсасывают хачам в маршрутках, читают Библию от Ксений и Собачек, танцуют стриптиз на мальчишниках, шлюхастая R’n’B-девочка. Она ебаная подстилка, читала по губам, позвонила сама. Сама позвонила!

 

Бесстыжая стерва!

Паскуда!

Сама!

И такая, мол, типа, Вичка, я трахаюсь с твоим парнем...

…и хули ты у него живешь?!

Она сказала, чтоб я съебывала!

Да хоть в Новую Гвинею, там мне типа самое место…

 

И чтобы Вика поверила, сказала, где найти диск, типа посмотришь, проверишь. Нижний письменный ящик, какие-то его папки… Съемка, они на даче, и дружки эти, куча потаскух, нескромное барбекю… там такое…

ХЗ:

 

Подымем ее…

Это сестра ее, Вика, редко бывает… здесь

Да еще в таком виде...

 

Вика:

 

… сиськастая дура… ну и что, чем ОНА лучше меня?!

Блядь, чем?!

Какая-то официантка с сифилитическими губками…

 

ХЗ:

 

Э-э, ты в поряде?

Вставай…

Зачем напилась?

 

Зрачки филигранью, Вика упала на кривую лестницу, обиженные руки схватили перила.

Вика:

 

В-выыы кто такие?

 

ХЗ:

 

Ты зачем из квартиры вышла?

Давай отведем тебя, вставай...

 

Вика нехотя поддалась, плюнула на рукав, выговаривая редкие, малопонятные мотивы, пока мозг не блокировал напряженные узлы, в целях спасения самого себя от перегрузки. А потом плач просто сменился плоским смехом.

Вика:

 

А где мальчик на разовом диванчике?

К-куда он делся?

И вообще, разве вам не приятно видеть девушку…

…она приходит так редко…

Только не думайте, что я делаю это в целях саморазрушения…

 

ХЗ стали потихоньку прояснятся. Два баребуха держали ее за плечи. Ее – такую неконструктивную, глазки на выкате, такую наивную, доверчивую до развязавшихся шнурков, такую растерянную, такую перепуганную, когда они приходили. Оставляли ее в покое. Вика сидела, поджав ноги напротив кухни. Те двое курили на фоне этой, не совсем, спокойной ночи, свисавшей с отвесов укатанных звезд. Они предлагали ей, а она мотала головой, дым уходил в приоткрытую форточку, вместе с ним вылетали сны. Так клевенько, смотришь туда, а там и боль, и все это запрессованное спокойно проходит. Душа реанимирует саму себя. Теперь Вика поняла, что можно рисовать красками на бумаге, всякими акварельками. Складывать маленькие оригамки. Вика плакала, всю жизнь, пройдя по осколкам, прощаешь, прощаешь себя, а что другие... Другие оставляют тебе только одиночество, а потом их старые телефоны уже не активны. И такое все чаще и чаще. Вика плакала, потому что поняла, что вокруг нее уже нет никого, а она ведь такая молодая. Это беда всего ее поколения. Люди, им едва двадцатник, а они уже такие одинокие. Потому что поняла, что уже никого и не будет, что можно никого и не ждать. И кого в этом винить? А кого прощать? Вылетать из раны...

Вот только куда?

К кому?

Сидела за задними партами в школе, не бегала на переменах сосаться с парнями и фотографироваться в обнимочку, не любила все эти большие шумные пьяные компании, никаких коротких вульгарных шмоток, просто легкий этно-попс, записывала свои вещие сны в тетрадку, не льстилась со всеми в щечку при встрече, слушала No Twist, любила осень, а не весну, хотя последняя ей очень к лицу… Розовые рисуночки ежиков вворачивались в изнанку, становились чужими и краска заливала эти глаза.

Глаза, лишенные радости. Теперь она хотела одного. Чтоб кто-то сказал ей:

 

Эй, Вик, эти дни не пройдут бесследно,

они наполнятся другим смыслом

Не только глухим страданием

 

но и чем-то более весомым.

Чем-то, что вытянет тебя из раны.

А они говорили:

 

Ничего, Вика, слышишь...

Она скоро прилетит и все будет хорошо...

... твоя сестра...

 

Ей хотелось в это верить. Иначе ведь просто не бывает, иначе нельзя.

Всем говорили:

 

НЕЛЬЗЯ

 

Вика стояла на шухере, когда ее сестра пробовала курить. Сестра хранила шмаль под школьными атласами и набором чертежных лекал. И в летних лагерях каждый мальчик мечтал лишиться с ней девственности. Вика мирно гуляла, пока та отсасывала, и дельфины разбивались всмятку о цементные волны. Мусор несло к берегу, остатки мечты выбрасывало на песок вместе с тиной, медузками и золотыми рыбками. Ее сестра, красотка с большой буквы, училась надевать ароматизированные гандоны губами, училась трахаться, училась смотреть людям в глаза и спокойно лгать, съедать их, училась хавать жизнь целиком, училась карабкаться по чужим головам. А позже, она, нанюханная, научилась смотреть в камеру, механически стонать и ебаться одновременно, пока ее драл как сидорову козу потный мужик, накаченный член которого гладко проэпилирован и надут вакуумной трубкой. Когда она еще была начинающей порно-актрисой ей говорили, что надо для натуральности выкрикивать, выдавливать маты, потому что девушка в постели должна непременно материться, если ей все по кайфу. Так ее жизнь разом превратилась в одну большую эластичную дырку. А Вика, она словно потеряшка, ничего не знала, смотрела в форточку, дым все уходил и уходил, отвесы звезд все сгорали и сгорали, те двое все говорили и говорили, спорили о поэзии двадцатых. Под ногами бытовые осколки, кто-то ушел, чтоб никогда больше не вернуться. Кто-то вылетел из раны, оставив ее рубцеваться, петь слезами и ждать.

 

 

АГЕНТ

 

нарушение обмена информацией между клетками коры мозга

расстройство восприятия пространства и времени

апатия и пассивность

нарушение иммунной системы

расширение зрачков

депрессии и психозы

разрушение вегетативной системы

разрушение гормональной системы

снижение веса

увеличение артериального давления

пигментация кожи

суицидальные мысли

он не получал радости от своих побед. уже в тучном ноябре он окончательно понял, что пора уходить. город встречал его дождем, город сверкал, рисовал волнистые тени в глазах Луной Зебры. город дымился. он прищуривал глаза, рваный и грязный, ловя остановки.

он брал свой маленький фонарик, направлял в черные углы и кричал:

 

Я агент! Я спецагент!

 

когда они разгружали эти коробки привезенные с отцом из Москвы. уже темно, сон хлопал по лицу и маленький Павлик немного капризничал, кричал, прыгая на картон. потом фонарик у него забрали, а самого посадили в кабину. он не раз засыпал в машине, когда они задерживались с разъездами допоздна. отец делал потише радио и старался не сигналить. вот и сейчас, как только Павлик остался один, запотевшие стекла на дверях, он просто опустил свои, еще детские не затекшие веки и тихо уснул. засыпая, он представлял себя героем еще не снятого фильма, проводил ассоциации с книжками, которые читал, придумывал новые, еще интереснее, где никому неизвестные люди становились героями, спасая мир.

а потом он почувствовал, что все это неправда.

 

Бог существует только тогда, когда ты делаешь все, чтоб он существовал

 

он наткнулся на эту мысль, позже, лет через десять, когда не смог донести ее ни единому живому существу. когда не смог никому верить. сначала годы-клоны, годы-клоуны, его объятия превратят его в вечно закомплексованного неудачника с больными пристрастиями и такими же нездоровыми мыслями.

параноидные реакции

эмфизема

панкреатит

клетки на износ

клетки вразброс

так бывает когда у тебя не остается того, у кого можно чему-либо учиться, того, за кем можно стремиться.

он проснулся агентом. город не давал ему шанса проснуться кем-то другим. не проспи настроение. телефонная линия занята, как обычно, проверка состояния, и заплата на стене жестко комплексовала по поводу зеленого восклицательного знака. стандартные дублирующие позиции, цветовая вертикаль – радикально меняли его мнение обо всем. сначала вечно темный коридор, выкрученные канделябры, потом мокрая подложка.

позвонил Джонтрикс и сказал:

 

Паря! Зага!

 

Паша:

 

А, это ты

Че как?

 

тупняк Павла уже переходил в творческое прозрение и он не видел другого выхода. пришить. что? твои друзья стали другими? расширился круг общения?

 

да?

 

агент послал ее подальше. он полюбил ее совершенно другой девушкой, умной, чем-то увлеченной, доброй, но время меняет людей, как и их окружение.

телеэкран показывал love

девушка

экран стремился к intime

к поцелуям, нежности

секс

горький секс

холодная жизнь

темный взгляд, стушенный, сухой

пришить. Павел стоял посреди комнаты, где-то в середине города. мокрые волосы.

и тут его просто окатило:

 

Я же люблю ее!

Я обманываю себя!

Зачем?!

 

твердая, звонкая, как галогенная плита, маска, даже она горела под слезами, а он старался держаться с Джонтриксом, как укатанный пацан без загонов, который пялится в большое окно и разговаривает по телефону.

Джонтрикс:

 

Я тут узнал о том, что ты спрашивал

Которые чистые, они естественно подороже

паленые дешевле, но сам понимаешь...

 

агент:

 

Да, че как шарю

Мне чистый нужен

А лавадос я кину тебе на карту,

Как мы и договаривались

 

пол был усыпан деньгами и маленькими октограммами. это все с психу было швырнуто во все стороны. отец, он молча сидел на кухне, он делал вид, что его это не волнует. маленький Павлик подбирал монетки одну за другой, ему просто хотелось чтобы все снова лежало ровненько, чтобы все было хорошо. вот тут наверное пригодился бы фонарик, подсветка, небольшой бонус в этот постконструктивный момент. маленький Павлик и не понимал как это произошло, но тот страх, который овладел им, вдруг заставил его стучаться в дверь из-за всех сил. мама в ванне.

он кричал. просто маленький Павлик подумал: а вдруг мама вскрыла себе вены? а вдруг ее не стало? она так долго там лежала и он не знал что уже думать.

и потом она, живя уже будучи с новым мужем, в новой квартире вспоминала это. она говорила, что понимала как он переживал, как он был потерян.

 

Но в жизни все так сложно?

Да?

 

она сидела в лиловом халате, раскручивая ложку в www-кофе. Паша тогда подумал об освещенных серебром сливках. она такая, почти не родная, замуровывающая остатки своей жизни в эти новые дизайнерские решения, завертывая их в кашемир и шелк. солонки в стиле хай-тек. беспочвенные попытки угнаться за современностью, за молодыми. и в ее телефоне записано два или три номера. письма самой себе, открытки на 8-е марта.

да, агент решил подкопить денег на свежую, просто из принципа. агент терялся в бесконечных думках. тогда он еще не знал как мало ему осталось до самой нужной мысли, как близко он подошел к разгадке и как недолго ему осталось терпеть эту ношу.

 

Я не получаю удовольствия от наших отношений

 

эта фраза inox-сталью навсегда врезалась в него. подобно легковесной катане вспоров ему живот, там ползла стрела, отчего агент, скрученный надвое, натрое, нас трое, нас в Трою, вышел из строя. агент расстроен. даже медики так не делают. даже похуй на это. даже на то, что она может быть также с кем-нибудь другим. он будет таким уступчивым, он будет вообще шелковистым, будет распылятся на колени. конечно, ходить с такой длинногой сукой по улице – мечта каждого кобеля. и даже не опоздать на свидание, притащить пару-другую дохлых роз, натрахаться вдоволь. даже заставить почувствовать тоже самое. она даже будет плакать в пастели, согретой телом. такой горький-приторный секс. отопительный сезон еще не начался. холодно. под одеялом еще холоднее...

он был чуть ли не единственным стрейт-эйджером в своей фирме и поэтому при встрече с лидером DN, тот прямо заявил, что объединение сейчас не получиться, либо оно откладывается на неопределенный срок. А виной всему: алкоголь и легкие наркотики.

так он в первый раз увидел Джонтрикса. это был настоящий хулсовский отморозок и модник, весь такой в «Ben Sherman» и тому прочее. Джонтрикс говорил, что невозможно спасти Великую Белую, мать ее, Нацию, пихая в себя "обезьянье дерьмо".

он так и говорил:

 

Белому человеку – белая фасоль!

 

агент тогда подумал: ну и шутник.

он решил бросить все это: фирму, движуху, пацанов, с которыми прошаривал, что такое настоящий "oi!". это стало бесперспективно. кто-то не смог справиться со своими слабостями, кто-то с прошлым, кто-то с головой ушел в студенты, кто-то в семью.

его уход не остался незамеченным в правой среде, он итак до этого был взят на карандаш за свои высказывания типа:

 

Цвет кожи не имеет значение

Главное то, что внутри нас

 

и прочую толерантщину. сам же Павел объяснял это тем, что у него свой собственный взгляд на то, каким должен быть защитник своей страны и расы.

а еще Джонтрикс, пропаренный кошак, говорил:

 

Паштет, дружище, подумай только,

у нас есть все возможности,

все необходимые средства,

чтобы сохранить наш человеческий вид

А получается все наоборот –

сейчас мы менее выживаемы, чем пару веков назад

И виной всему: жидовское дерьмо

и жидоподобные мысли

 

он вышел в поле, лишь линии электропередач. холодно и поезда мчались вдалеке. очень давно мать вывела его, маленького Павлика, ребенок-прелесть.

она говорила ему:

 

Самое главное – не становись таким же, как твой отец

Ты обещаешь мне?

 

маленький Павлик кивнул. он просто не хотел чтобы мама обижалась. и только потом Павлик понял, что своим кивком он окончательно разорвал их, а теперь он также стоял в поле весь в снегу и кивал. он проверил пушку выстрелом в даль. даль ответила ситуативным сопротивлением, термошоком, захламленным эхом. даль съеживалась в ложку.

а потом отец разбудил его ночью и сказал, чтоб он одевался.

маленький Павлик спросил:

 

А почему мы не возьмем с собой маму?

 

отец промолчал. завел мотор, включил фары, радио. отец говорил что сам во всем виноват, в том что семьи больше нет

 

Сынок, я не могу тебя оставить

Я не могу тебя потерять

 

они ехали в Москву, останавливаясь на заправках. и на одной такой папа купил Павлику карманный фонарик. Павлик бегал вокруг машин с фурами, светил меж колес и радостно кричал:

 

Агент! Я Агент!

 

они ехали, и папа говорил ему:

 

Сына, скоро тебе придется жить с новым папой

 

они ехали в Саратов

в Новгород

они ехали, и папа продолжал говорить:

 

Сынок, за свою жизнь ты сотни раз услышишь:

"Паша, оставайся таким, какой ты есть",

но не слушай их,

становись тем, кем ты хочешь быть

 

даже летчиком. даже космонавтом. даже капитаном огромного корабля. а Павлик засыпал, щурясь от встречных нейтралок.

город темнел. город-вставка гудел в сквозняках, отопительный сезон начался с опозданием. холод бьет из щелей, неплотные рамы.

они говорили друг другу:

 

Я не смогу жить без тебя

 

это оказалось неправдой. каждый нашел свое, каждый целовал чужие, скользкие губы в неродной мятой пастели и думал о другом. он ловил ее запах, но в этом городе такое невозможно. в таком большом городе она осталась одна. все оказалось прирученной выдрессированной ложью. выебанной, вымазанной словесной какофонией.

каждому свое и одновременно ничего.

агент знал где обитает этот барыга, этот низкорослый инициативный паря с маленькими глазками. пару месяцев назад они с Джонтриксом вышли на него и в качестве разведки купили немного скоростей. встреча произошла возле остановки, дождь и талый снег, худшая погода какую можно только придумать. и как еще такой сопливый потрох может заниматься таким делом? они с Джонтриксом проследили за ним и пропалили где он живет.

Джонтрикс тогда как будто предсказал:

 

Как-нибудь мы замочим его

Как пить дать

 

на самом деле это палка на двух концах. если мочить барыг, которые работают без крыши, то тем самым оказываешь услугу тем, кого уже просто так не кинуть и уж тем более не прессануть. Просто избавляешь их от конкурентов. он всю дорогу в автобусе слушал политические россказни этих пенсионеров. о красных знаменах на дачах, выгоревших портретах Сталина. агент ловил остановки.

и это оказалось правдой. вскоре после этого, когда они вернулись, после всех этих поездок по городам он стал жить в другом доме. и мама тоже стала другая. он помнил, как выпрыгнув на улицу, в дождь, она подхватила его. обняла, светлые волосы лезли в глаза, но Павлик не подавал виду. казалось все еще может быть как раньше, родители вместе, но папа остался в кабине, там, где неторопливо играло радио, работали дворники и были всякие педальки и рычажки. а потом машина стала отъезжать и мама, раскинув большой зонт, увела его в новый дом. новую квартиру, там кашемир и шелк. кошмар и шок.

а фонарик так и остался в машине.

 

Все, я больше не Агент

 

удручено подумал Павлик.

это была худшая погода, которую можно только выдумать.

 

Ты знаешь о том, сука, что ты ломаешь

дух и сознание других?

А знаешь ли ты, что из-за тебя люди

гниют изнутри?

 

барыга мычал, уставившись в "здесь были мы" зеленую стену. из его разбитого носа подкапывала кровь. да, он вроде и русский, но на самом деле он ведь всего лишь жидок. для чего он родился? чтоб отравлять и портить жизнь другим? и сколько еще таких паразитов в нашей родной стране? сколько еще таких жертв козьего аборта будет плодиться на нашей земле?

агент ткнул его в затылок дулом «техи» и спросил:

 

на хуя ты живешь?

 

барыга только промолчал. это был уже не тот инициативный чувак, который резво переводил граммы на рубли, бабки на травку и так далее.

 

из-за таких как ты, недоносков,

девушка, которую я любил, уже не та девушка

 

тот кто спокойно играет на наших слабостях, на шопинг-идеях, бессмысленные смайлы в игре на раздевание и полимерные наркотики – кокаиновые капризульки, это выбор каждого. просто как можно позволять другим решать за тебя, как тебе жить и что ценить? верить в привитые, навязанные из вне или сверху готовые решения и алгоритмы или поддаваться таким вещам как мода? можно считать себя свободным, но, это всего лишь разменянная гончая ладья в make up клетке из tv-эфиров и забавной рекламы. в этой, который уже раз, заключительной стадии человечества, на пороге нашего коллапса, где пророчества обретают форму, где история в очередной раз доказывает нам наше общее убожество, а мы дрожим, смотрим, слабые такие, беспомощные лютики и нам даже не повыебываться, настолько это ужасающе, настолько очевидно, страшно, горько и странно. и обнять друг друга будет больно. и плакать не будет сил. и даже исправить что-то, попытки будут казаться нереальными. и хоть цитируй, хоть добавляй главы все равно, сделаешь ход, а он окажется не твоим.

где твой луч света, агент?

где твой фонарик?

где твой отец?

где тот, у кого можно чему-то учиться, за кем можно стремиться?

Паша, Павлентий, Паштет, Пацан… где ты сам и кто ты есть?

мир спишет тебя, смахнет с плеч, а там...

…такое

 

рифленая трасса тянулась до конца горизонта… часто, только в пути, на ровной пыльной глади, человек может заметить то маленькое и свежее, что никогда не найдет оставаясь на одном месте. лишь скользя по чужим стертым резиновым тропам, понимаешь, что все дороги ведут в одну единственную точку. куда-то на Юг. возможно это северо-восток Африки, возможно туда, где жизнь бьет ключом, и чем дальше отходят дороги от этого центра, тем жизнь больше теряется, разбрасывая свои многочисленные образы по кривым обочинам, переходя в уже мертвую основу. долгие дороги, ведущие на иные планеты, испаряются в отпечатках микроорганизмов, водородных соединениях и блистательных звездах.

это была обычная трасса. ее колея была изувечена опрокинувшимся тягачом вместе со всеми  новенькими иномарками, которые он вез. теперь это просто груда застрахованного стекла и металлолома. все это так и оставалось лежать мертвым хламом.

маленький Павлик не видел эту картину, он почти уснул, опрокинув голову на бок, роняя из рук маленький фонарик на пальчиковых батарейках и тоненький блокнотик с корабликами. его отец убавил «Дорожное Радио», плавно сбавил скорость.

теперь он несся не так быстро.

 

 

МУЛЬТ В СТРАНЕ ЧУДЕС (1)

 

И я в такой посткобейновской меланхолии зашел в воду. В это время меня снимали на слегка подсевшую камеру. Эпизод немого черно-белого кино. Он вертелся в сложносочиненной прорези экрана, под чей-то пьяный смех. Под всеобщую нехватку свежих идей ерзала только одна – снять девок на тачке и устроить порно. Настоящее порно со всеми классическими приемами, со всем этим черным бельем и пухлыми влажными губками, но на улице так мерзко, грязно и холодно, что никто ничего не хотел мутить и соображать. Смешав на равных водку с брусничным морсом, вышел на воздух. Вспоминалась история известного Санчо, как они с корешами сняли шлюшень, и та отсасывала у них в парадке по очереди. Сдавали в коробку и на цифровик снимали. Но прикол был в том, что шлюха-то была беременная (!) Эта мрачная чушь (между прочим, синоним нецензурного слова – поебота) липкой клеенкой наводила улыбочку на мои губы. Олесеньки-песенки. Машки-не дашь ты. Наташеньки-пташеньки. Я не встречал еще не одной... все эти Ани, Тани – такие бляди. Скрип неба, ждешь бесплатного хлеба. Листья к тому времени уже пожелтели, в катышки. К остановке коротким путем, дворами, аптечный пункт, кассы.

 

Не звони мне никогда!

Дай мне тебя забыть!

 

отзывалось семикратно от ночного асфальта. Я сделал глоток своих слез, в упор не понимая, а в чем, собственно, я виноват? Я хотел разбить этой суке ебло, ее крашеное, хитрое. Зачем нужно было врать мне?! Я мог бы подкараулить ее у дома, в каком-нибудь темном местечке, а потом выйти, сказать:

 

Не ждала, сучара!

 

и раскатать ее лицо в стружку. Я мог бы вырезать вены и выслать по почте срочным письмом. Ведь не важно, никто не умирает дважды. А они позвали меня к себе на флэт, там так не прибрано, хотя на особых алконавтов не похожи, цивильные пацаны. Все, ты едешь с нами. Господи, я не врубаюсь в эти мелодрамы, Санта-Барбары. А еще я не пью, не употребляю наркотиков и т.д. Они знают, поэтому и не предлагают, хотя у самих пакет целый, плюс всякого химья. Нет, я не какой-то там поганый стрейт-эйджер, хотя немного и заигрываю с ультраправыми. Ты настоящая идеологическая шлюха! Блядь и уберите его с этого балкона. Завалено коробками, тряпками, журналами. Зашторено. Вообще, если честно этот район напоминает Москву, вся столица вот такая – большая, прямая, с такими же многоэтажками. Это же окраина, здесь девки попроще. Ни как на Невском ночью, куда можно смело выходить на отстрел блядей и ублюдков. Можно заходить в любой бар, клуб и подобно фанатику превращать все в кошачье мясо. Можно переходить из одного заведения в другое. Так, сначала можно в «Grand Palace», потом в «Или», в «Magrib», обязательно в «Golden Dolls»… Я стоял и думал, плевал в эту клумбу, приспособленной под хранилище окурков, ведь даже фотки нет, только одна. Одна единственная. И что я? Что делать? Да он вроде не пьет, а че его так разнесло? Или выпил? Ты что пьян? Тоже мне, огородный джентльмен!

На что я мог только отвернуться и ответить:

 

Я в неконструктиве...

 

Да, серьезно, что это я... Влюбиться в человека, который на первом же свидании рассказывает о детях-инвалидах и революции. Ебаный псих. Даже стихи – сплошная статистика. Уж лучше давиться шаблонами, чем читать такую ЧУШЬ (поеботу). Что это я, действительно?

Любить. Я мог бы обо всем и раньше догадаться. А я ведь и догадывался. Блядь, мне просто тошно, как я мог к ней еще прикасаться, трахать ее, эту суку. Любить, в конце концов. Мерзкая проститутка, кроме тела, ничего, прямая извилина.

И я видел, видел все эти вещие сны. Ловил знаки. Нужно быть полным придурком, настоящим экзистенциальным недоноском, повернутом на Камю да на Сартре (оба, особенно последний, достойны моего презрения), нужно не спать сутками, чтоб однажды поверить в непосредственную цикличность не только мировой, но и моей личной истории. Я тащился от того, что мне хорошо, тащился от нее, ее голоса, этого внеземного запаха, волос, податливых губ, не только на лице, но и там внизу, когда с них сочился сок. Но больше всего я тащился от самого себя, от чувства собственной комфортности. Это была радость предателя, кинувшего себя, того настоящего, в одиночестве, с этими недописанными стихами. И когда-нибудь я должен был обломаться. И это случилось. Ведь говорили же, что я еще та доверчивая сволочь. На что променяли поэзию? На стикеры. На флаеры. На шпаргалочки по основным предметам. По глупым приметам.

Примета такая – перистые облака, значит, завтра погода стопудово изменится. Все мои скорые помощи куда-то испарились, номера заблокированы или поменяны.

 

Понимаешь, мы тут не можем

на работу нормальную устроиться

Все эти концерты, которые надо пробивать

 

Голос из телефона:

 

Что там вообще происходит?

Чем вы там занимаетесь?

 

Я:

 

Двадцатичасовая борьба с голодом,

безденежьем,

предательством

и прочее...

 

Голос из телефона:

 

А ты не пробовал дать ей пизды?

Отомстить как-нибудь?

 

Да надо как-то. Я в свое время практически сделал это. Почему я не успел? Надо было трахнуть эту жидковолосую тупую дрянь, она даже сама хотела, только я не мог представить себе этого... Она же пропущена через не один десяток коек, ее трахали

мои знакомые

мои «друзья»

мои враги. Блядь, да мне просто было противно. И она звонила, трепетала какое у нее нижнее белье.

Ее мятое, грязное нижнее белье.

А та другая... Тоже хорошая идея. Можно отомстить и через нее, но одна проблема, у нее муж там реальный и вроде бы дите намечается вскоре. Заснять на камеру, как я изливаюсь ей в рот и отослать... На смотри, давись. Может у нее новый парень и ебет он ее лучше меня и сперма слаще и слова эти лживые покрасивее и, вообще, сам он такой весь из себя респектный-приреспектный. Я, глотая что-то еще на ходу, опять выхожу... Ты куда?

 

Настоящий поэт всегда гуляет один...

 

Поэт будет гулять и думать. Может он поймет (наконец-то поймет!) что никакой прямой грани нет, что все это выдумки, что кроме всех этих детей под сельфазином, кроме этого заранее безрезультатного богоискательства, кроме этих загрузов, есть много других интересных и бестолковых вещей. Что утопия это утопия и никуда от этого не деться. Поэт поймет, что она

 

самая прекрасная девушка на свете

 

самая умная, добрая и... какие еще обычные слова можно сказать, чтоб все не усложнять. Их много. А он, такой обычный, такой неудачник с нездоровыми мыслями, пытающийся быть как все, хотя это ни хуя не так. Доказывающий всем, что не жизнь дерьмо, это мы ее такой делаем. Доказывающий всем, что существует прямая линия, существует любовь, существует что-то хорошее в этом загаженном мире. Доказывающий... ну в пизду это все... Ведь так будет лучше, без обид. Пути уж слишком не совпадают. Ведь вокруг полно нормальных, во всяком случае, недурных молодых людей. Будет доказывать себе свою самовлюбленность, красоту, жизнь, такую как она есть. А мой – очередная нелепая и скоротечная зажигалка в панк-роке и трагичный тупой революционный финиш, с которым ни с кем не хочется делиться. Невозможно всю жизнь лгать себе, теряясь в правильных мыслях (усмешка), это без сомнения самообман, в жалкой попытке слиться с толпой, найдет пристанище в годах, ветхих домах, пригородах растрепанного столетия. Люди не принимают чужих, да и сам я не смогу быть как все. Может и тривиальное, весьма пафосное сопоставление, но... (усмешка). Не смешно.

...тебя ждать, гадать, ловить... тебя ненавидеть... на отрывке взгляда... Ржавые рельсы ресниц сомкнуться в замок, и я выберу тебя из тысяч первозданных, вода откроет путь, холодные огни и рукава промокли в прощении, вымаливая рваный хохот у Валькирии. Мира Мусоропроводной Любви. Ведь ты – очередное ничто. Моя очередная прокаженная блядина в капкане островов, обрывов, скал. Под абажуром подводного льда в песке прибрежных колец, тонких моментов, приевшихся символов. Огней. Моих холодных огней. Love on-line.

 

 

РАДИО

 

Ты купился на всю эту хуйню?!

 

Его шейка пульсировала. Он валялся на полу, вскрытый паркет, вылинявшие инфузории пылились, босоножки, как что-то очень милое и забавное. Руся спал, а она нежно целовала его пальцы. Такая утренняя и красивая, теплые оттенки мягко возбуждали, она прикасалась к нему, кусая мочки ушей. Тело само плавно поддавалось, не ведая, что будет дальше, оно не требовало никаких гарантий, отдавая себя без остатка. Тело, прекрасно исполненное, сыгранное, стянутое объятиями, ждало продолжения.

Но продолжения не последовало. Руся кинул взгляд на дверной проем, где маячил сюжет сухой драмы. В окне напротив обнаженные люди в слабом неоновом свете готовились на подачу, виднелись вспышки моногенеза. Они исчезали и появлялись снова, как noah снимки, ленивые раскраски, вымоченные в воде. Руся дополз до коридора по вскрытому паркету.

 

Ты повелся, как сопляк!

Несчастный кидала!

 

На что Руся заявил:

 

Вы настолько тупые!

Вы грызетесь из-за оттенков кожи,

каких-то несуществующих арийских генов!

Посмотрите, на себя –

жалкое подобие наципанков

 

Он был очень жестоко избит. Последнее что он помнил, это звук флейты невдалеке и хлопок по плечу. Звезды тоже падают маслом вниз. Пророчество не сбывалось, и знаки не стерегли его. А как он верил им, больше чем себе. Потом поток света в глаза, блики переливались, словно репродукции Дали и прищурившийся человек со смешанным взглядом корпоративной крысы напротив. Вопрос шел на тему: незаконное создание неформальных молодежных организаций, подстрекательство на совершение разбойных нападений, а также совершение противоправных действий.  Руся с переломанными пальцами и отбитыми почками нес какую-то чепуху из серии «Как стать маленькой леди «.

Правильно, он ведь не мог сказать:

 

Мы пидорасы и скинхеды

 

Это было бы грубо по отношению к товарищу следователю. А следак это такой чувак, который может плюнуть на тебя, заставить двадцать раз отжаться и послать на все четыре стороны. Но это только в том случае если ты ему понравишься. А если нет, то он может поставить тебя на учет, дать условку со всеми вытекающими.

Щель в двери напоминала ледовую шнуровку, и даже холод уж очень отдавал зимними оттенками. Руся сделал пару шагов и снова опустился на колени. В голове все еще аккумулировались все эти целлулоидные фразы, стуки в дверь – опера взламывали ее, девки, наполовину голые, не понимающие, что вообще происходит. Одна из них долго билась об стенку, когда ей было отказано во вступлении в движуху.

 

Ты трахалась с афой!

И это достаточный повод!

 

Она вопила что больше не будет, мол все, теперь только с правыми. Она била их по головам, теряясь в оскорблениях. Потом ее просто молча оприходовали на угловом диване.

Все эти лидеры они говорили:

 

Руся, ты какой-то странный тип

Может ты все объяснишь?

 

Опера вскрывали полы. Они искали

оружие

взрывчатку

нацистскую символику

Опера в скинхедовском притоне – огромное палево. Обыск в скинхедовском притоне – обеспеченные большие проблемы. Обыск  в скинхедовском притоне, где недавно скрывался человек застреливший парочку своих – почти статья.

Эти лидеры, эти неудачники национал-социализма, они твердили:

 

Ты – стукач!

Ты – предатель!

 

Руся поднял пушку и направил по руке силу воли. Выстрелы не были такими громкими, как ожидалось. Словно лопнули сухожилия и перепонки в телах. Они лежали в розовой комнате с хирургическим светом, все изъяны изуродованных людей приобретали еще более тонкий оттенок. Руся сам лег на пол и заснул. Под голову стопка сканвордов, чуть слышно «Love Радио» из старого проигрывателя.

Во сне она пришла к нему. Губы прикасались к его рукам, оставляя следы соленой нежности, губы шептали, устремляясь вниз, наполняя все, что ниже живота потоками тепла. Фаланги пальцев путались и дрожали, вычерчивая на спине такие неподдельные аппликации. Карты вселенной, ласковые зайчики ее грудей, мягкие открытые бедра. Блуждающие маятники чуть прикрытых век. Любовь в голом сне. Любовь, исчезающая каждое бездушное утро.

Он просыпался и кричал:

 

Я ненавижу рассвет!

 

и слезы красили вскрытый паркет в серые разводы. Любовь беззвучно превращалась в грязь, во что-то мерзкое и отвратное. Она растрачивала себя на все беспредметное. На точные заданные формулировки. На то чтобы уловить суть вещей. Никто не звонил ему и не подсказывал, что нужно делать, как поступить. На что направить свое внимание.

Когда он очнулся, сигнал уже пропал. Руся выбрался наружу, старая облицовка, исписанные маркером стены, отчеканенная походка. Его имя стало легендой в кулуарах WP движения, еще пара месяцев и розыск закончится, дело автоматически закроют. Тогда можно будет завязать со всем, бросить этот город и уехать домой. Руся забежал в 24 часа эконом класса и только в зале заметил кровь на ботинках. Кровь на коленках. Пахло фаст-фудом, перегоревшим маслом и карамелью. Кровь на рукавах.

Кровь даже на лице. Оказалось он пробежал через пару улиц весь измазанный чужими мозгами и наверняка уже засветился.

Руся умылся минералкой и позвонил ей:

 

Мне нужно схорониться

на месяц, может чуть больше

 

А та девчонка, она нервно дышала в трубку. Она говорила, что телефон, возможно, на прослушке. Они узнали, что он вписывался у нее пару дней. Они были у нее дома, все перепотрошили, вывернули на изнанку.

 

Руся, они даже спрашивали, не спала ли я с тобой?

 

Мать пила на кухне валерьянку, отец орал на нее:

 

Ты опять связалась с этими скинхедами!

 

а мусора шарили по шкафам, антресолям и за диванами.

Руся:

 

Ты можешь спасти мне жизнь,

а то я в полной

Врубаешься?

 

Один в темной сквозной арке, старая выцветшая черная куртка. Дрожь пробирала до костей и перцовый баллончик в кармане однажды точно подведет. Руся знал это. Конечно, ведь время не врет. Время не жалеет, оно ползет, набивая тебя опытом, точными науками, новыми чувствами, зажатыми в рамки. Время не дает никаких подсказок. Столько знаний, рекламных роликов, отснятых лент, сожженных непрочитанных книг, столько реставрированных картин-полотен и вот уже, кажется, Земля не в состоянии вместить все это. Перебор человечества с религиями и науками. Потомство жрет копии, не задумываясь о правде истории. О близкой катастрофе. О, несомненно, скорой утрате.

Страхи растут, люди медленно сходят с ума, превращаясь в биологические сегменты старого образца. Время стирает людей и правильно делает, ведь это система. Но именно эта система дает тебе оружие

клинок

меч

МЫСЛЬ

догму действия

Она дарит людям любовь к жизни. К своим ближним. Она хранит тебя для осознания сути, что наше мышление в симбиозе с историей.

 

Система зависит от тебя также как и ты от нее

 

Руся ждал в арке. Никто не хотел приютить его у себя. Он оставался совсем один в грязном танце ночных огней.

 

Ты слышал, эти пидорасы там митинг устраивают

Хотят, чтоб тебя нашли

Им надоел отстрел нигеров по городу

 

Руся усмехнулся. Надо срочно выбираться из этого города. Он выбросил мобильный в мусорный контейнер на углу, чтоб не попасться на уловки поисковой системы. Срочно, из этого глухого места, а то точно найдут. Суки, они все предатели! Вопят направо и налево, а как до дела доходит, так сразу никто ни при делах.

Он выбрал южное направление, движение в сторону той границы, где лед тонкой полосой оплакивал берега. Если пройти это расстояние, кричащее своими патрулями и цифрами, добраться до рубежа в вечном призыве движения, то там и до дома рукой подать.

Дом всегда пленял его своим спокойствием, своей родной мудростью. Своей непоколебимой гордостью. Каждый раз, когда он попадал туда, дом всегда оставался таким, каким и был, каменным эталоном стойкости к жизни. Дом терпел и ждал его. И зачем Русе понадобилось уезжать, бросать себя в это пятимиллионное месиво? Об этом не знал ни он, ни его мать. Она так и осталась стоять в запотевшем окне.

 

Руслан, что бы ты ни делал,

самое главное, не становись хуже, чем ты есть

 

Она говорила:

 

Все что не убьет тебя, сильнее тебя не сделает

Потому что все, что может убивать –

главная брешь человечества,

доказательство нашей ущербности

 

Потому что смерть – это позор. Умирать нельзя, это очень вредная привычка. Люди смирились со смертью и генная память не простила им этого. Мы точно знаем, сколько нам отведено, тем и равны между собой, вставая в общую шеренгу. Предел состояния мозга, ткани. Предел того, кем мы можем быть.

Просто людьми или нечто большим?

Может быть просто надо помнить о главном. О бездарно потерянном времени. Когда смещаешься на Юг по трассе, видна параллель, горизонт в ожидании закатов. Мелкие остановки сливаются в каплях еловых дождей, прииски бесстрашия, рынки, где торгуют отчаянием. Узелки, куда сливают свою свободу, разочаровавшись в ее практичности, куда сплавляют жизни, усомнившись в ее подлинности. Где разочарованный Всевышний, допивающий последнюю бутылку в желтой бетонной пристройке, скорбит, плачет. Брошен, ведь его гарантийный срок истек вчера. Месяц назад. Год. А может и вовсе грубая подделка.

А может, все, во что ты веришь – яркая ложь. И Руся подумает об этом настолько серьезно, настолько проникновенно. Он собственноручно спишет свою жизнь на нет. Сначала мент сделает предупредительный выстрел вверх. Следующий будет на поражение. В голову. Пуля прорежет воздух, калибр не имеет значения. Руся вспомнит сон, где она приходила к нему, такая родная, в таком простом легком белом платьице. В таких летних босоножках. Где она целовала его глаза. Где она питала его, кормила своей грудью, прижимая к себе, словно мать родная. Где она ласкала его и так не хотелось просыпаться… Больше никогда

никогда

никогда

никогда уже не проснуться. И все отчеты будут пестрить о том, как было оказано сопротивление правоохранительным органам. Но дорога на Юг еще ждет его, она подарит опыт, знание, реальную силу. Столько их пройдено, всю жизнь сворачиваешь, может быть и ни туда, может быть с самого начала развилка была и не та. Но Земля огромная, она вынесет тебя и любовь твою. И это чувство пусть и самое сильное на свете, но такое невесомое.

Тем оно и уникально.

Можно смело любить, бесконечно любить. Любить глубже и шире, чем можешь, отдавая все силы, наводняя Черное Вещество Вселенной чем-то новым и непостижимым. И сила эта вернется тебе вдвойне, как раз в тот момент, когда ты растратишь себя. Сила вернется, раскрасит лицо в алый румянец, поджигая глаза, даря стимулы

рефлексы борьбы

уроки жизни

выученные наизусть, но все равно позабыты. Как старые друзья. Вылетели из головы и мысли обструганы до костей. Понятия разлетелись по углам, скомканные, выплюнутые, проигравшие до конца, вдоволь искупавшиеся в желчном честолюбии, прототипные отмазки для вылизанной бутафории. И свет гаснет в самый ответственный момент… Ничего не слышно.

Руся, мы ждем тебя на радио. С нетерпением.

 

 

МУЛЬТ В СТРАНЕ ЧУДЕС (2)

 

Иногда она звонит из Германии.

Иногда из Франции.

Сейчас она собирается в Голландию. Я голый и мокрый под одеялом на сером диване. Три часа ночи, а она звонит:

 

Привет, Женя

 

Она ищет номер своего парня, с которым я в сраче, она хочет, чтоб мы помирились. По голосу я не могу определить, она пьяна или что-то съела. Одно из двух.

 

Женя, мне про тебя рассказывали

Ты нормальный парень

Хотя в начале ты мне не понравился

 

Я и не сомневался.

 

Тебе нужно больше позитива

 

На улице в это время штормовое предупреждение, ветер и гроза. Я закрыл вертикальные жалюзи и выключил свет.

Лейла, так ее зовут. Она рассказывает мне про то, как она объебывается. В понедельник. Во вторник. Вот уже неделю. Каждый день. И не может остановиться. Она рассказывает мне про свою подругу в отрубоне, захламленную на хату, про Леху.

Да, я помню, как мы с ним воровали дорогую хавку из продуктового. Он набивал внутренние карманы своей куртки, а я стоял и кричал на весь магазин:

 

Леха, твою мать, что ты делаешь?!

 

а он не обращал внимания.

Он улыбался и говорил:

 

Жек, ты какой будешь сыр?

Может немецкий?

 

он говорил:

 

Жек, подай вот то печенье

И вот ту пачку сухофруктов

 

Я:

 

Лех, может хватит наглеть!

 

Веселое было время. Мы неслись по асфальту, залитому солнцем, и ничего не имело значения. Мой друг без палева воровал пепельницы из кафе. Воровал фирменные шмотки из магазина, одевая их в примерочной под свой старый свитер. И всегда с неизменной улыбкой на лице.

Она спрашивает:

 

Почему вы в ссоре?

 

Я говорю:

 

Нет, мы не в ссоре

Мы просто не разговариваем

Так получилось

 

Я:

 

И еще…

Я не могу сейчас тебе помочь

У меня нет его номера

 

Она говорит:

 

Жаль

 

Жаль, что мусорный шторм не дает мне выйти. Мусорный шторм в моей голове, стремление разрушать, беспочвенно, необоснованно. Привычка беспорядочно теряться и собирать себя заново.

Мы немного помолчали, а потом она говорит:

 

Расскажи о себе

Мне ведь ничего неизвестно толком про тебя

 

Я говорю:

 

У меня скоро рожает сестра, недавно была ее свадьба

Я даже не присутствовал

Я даже не знаю, как зовут ее мужа

Теперь у нас разные фамилии –

так теряют сестер, рано или поздно

Она:

 

Знаешь, я так хочу бросить,

завязать со всем этим дерьмом

Я перепробовала уже практически все

 

Мне не понять проблем этой «золотой молодежи». Мне не понять, когда они ноют о том, что у них слишком много денег и из-за этого у них слишком много проблем

проблем с окружающими

с родителями

с наркотиками

Она говорит, что потеряла почти всех своих старых друзей. Мне хочется ответить ей, что у нее их и не было и вообще она отчасти сама во всем виновата, но чувствую, это обидит ее.

Лейла:

 

Моя мачеха очень жестко на меня наезжает

Она меня ненавидит

Однажды дело дошло, чуть ли не до драки

И все из-за денег

Их всегда мало, а хочется большего

 

Мы еще помолчали-поболтали часа полтора. Я подумал о том, чтобы предложить ей вакансию своего менеджера по депрессиям. Так сказать, личного международного представителя. Это была весна, начало «зарниц», новых россказней про революцию. Я чувствовал, что началась моя эпопея с огнестрельным оружием. Эпопея с торговыми центрами, бутиками и салонами красоты. Суицидальный шантаж, это когда люди поджигают себя в общественных местах. Когда они разбрасывают весь свой мозговой гербарий в радиусе пяти, а то и больше, метров. Они не предъявляют никаких требований, они ничего не просят, они никому не жалуются. Они делают историю. Вернее, ставят в ней жирную точку. Люди, кующие революцию, где нет места лжи и самообману. Люди – восхитительные зажигалки, бешеные первопроходцы.

Ночь, а мне присылают стихи на мобильный. Их все больше и больше. Совершенно бездарные. Из Москвы. Из Карелии. Даже из Штатов, там одна девка, она обещала мне, что переведет мою книгу, если я напишу ее.

Мне звонят и спрашивают:

 

Нужна работа?

На Петровском, DDT – большой концерт

 

Их все больше и больше. Я переписываю их в отдельную тетрадь на спиральке. Пристанище чьих-то побед над собой (как им кажется). Когда-нибудь их накопиться достаточно много для продажи и тогда я стану торговцем. Сделки с отчаянием, неплохие проценты.

Их все больше. Маленькие эссе и новеллы.

Они просят:

 

Мульт, опубликуй не в падлу…

Зацени, ты более компетентен…

 

А я ведь сам еще ничего не издал. Чего они хотят? Небольшие рассказы и повести. В распечатках или электронном виде. Рукописи. Альтернативные произведения с претензией на романы.

Сопливые любовные истории с немного печальными развязками, где двое, после долгих разлук и всех испытаний, остаются на береговой линии, пляж, нежные заплаканные глаза и спокойное море. Но это не то, чего я жду. Мне нужен хотя бы один правдивый рассказ, где все оканчивается как в жизни. Где остается только грубая мужская боль. Где сердца выбрасываются на трамвайные рельсы за ненадобностью. Где мечты кончаются в двадцать.

Где все как у меня. Бетонные коробки, бессмысленно проходящие недели. Просыпаешься со слезами на глазах, потому что тебе приснилось что-то очень светлое и радостное, но это только сон. И любой из этих дней не стоит того чтобы вставать из пастели, размышлять о чем-то новом. Нужно трогаться с места, но не знаешь куда. Руки болят от порезов, цепляясь за шерсть. Сердце не достойно жить.

Я беру телефон.

Я звоню.

Одному знакомому представителю ультраправых и говорю:

 

У тебя есть знакомые,

которые могут прорубить что-нибудь огнестрельное

и недорогое?

 

 

МОИ ТРАМВАИ ВВЕРХ

 

Он разрывал конверты, писал изнутри

 

Мама, мама прости…

 

В белую сталь втоптать, загнаться… Уже три дня без еды, простуда раскидала зимнюю ложь, соль-блядство в погонах, черствость подошв – вот и все что его ожидало.

Неожиданно кто-то проснулся. Это было как подарок за терпение. Мгновенный сорт времени в очередной раз не подвел, он припас в кармане то, что предназначалось им всем – стихотворный и смешной гвоздь, то, что вылезало за рамки обычного творческого проекта. Направление, определяющее безопасность идей. Страховка.

Три дня комната пуста. Он бросил школу, работал в двух местах, чтоб оплатить это жилье. Дом в аварийном состоянии, на отшибе, а берут много. Долг за прошлый месяц не погашен.

Три дня он не знал где она. Три дня он не знал, что ему делать. Наконец решил написать объявления.

Он написал:

 

Пропала мама

Прошу помочь в поисках

 

Далее нужно было вкратце описать ее, что вызывало небольшие трудности. Он не мог вспомнить ни цвета глаз, ни роста, ничего существенного. Ничего исключительного.

 Разрывал конверты, вырывал бумагу, писал:

 

Помогите найти маму

 

писал:

 

Пожалуйста

 

Она редко выходила из дома, сидела у окна. Или у ящика, беззаботно переключая каналы. Пока он был на работе она пила. Потом он перестал давать ей деньги, когда догадался об этом. Тогда она стала вытаскивать у него по-тихому. Так было постоянно, попрошайничество, еще чуть-чуть, еще немного.

Она говорила:

 

Мне ведь больно

 

говорила:

 

Мне нужно заглушить боль

 

Кто-то проснулся и открыл дверь, умирающим жестом указывая на выход, она выбежала, контуры посыпались вслед за ней, пронзительный визг жирной чертой исправил однодневное существование, красной скакалкой вывернул оконные рамы. Полетели пустые бутылки, портвейн закапал вниз, снотворное раскатилось по углам, играя то ли в прятки, то ли в жмурки.

Он очнулся за столом от стука в дверь. Две сотни объявлений валялись вокруг него. И на полу тоже. Метрономное повторение: два сильных, один слабый.

Агент по найму. Она же Ирина. Молча вошла.

После паузы последовало:

 

Здравствуйте

 

Он ответил тем же, с той же условной паузой. Обычно, если были какие-то проблемы или накладки, она звонила, а здесь явилась сама. Окинула взглядом, белые бумаги

 

Просьба ко всем кто видел…

 

Ирина подняла, мельком прочла то, что было написано черными печатными буквами. Вопросительный взгляд.

 

Я вижу, у вас какие-то проблемы?

 

Она сказала:

 

У нормальных людей матери не убегают из дома!

 

Он выхватил ценную бумагу из ее рук.

 

Это не ваше дело!

Говорите, что вам нужно и уходите!

 

Она сказала:

 

Дело в том, что ваш долг превысил все немыслимые сроки

 

Она:

 

Хозяйка этой комнаты – человек очень мягкий и скромный

Как я должна ей все это объяснить!

Как!

 

Он посмотрел в пол, не зная, что и ответить. Он действительно был виноват.

 

Я получу зарплату в ближайшие будни, и долг будет погашен

 

Когда говоришь людям правду, они тебе не верят. Так всегда.

 

Таким, как вы, сдавать квартиры мы не будем!

Нам нужны приличные и платежеспособные квартиросъемщики

От которых матери не сбегают!

 

И добавила:

 

Я обязана доложить об этом моему клиенту

 

На полу разбросаны

 

Просьба ко всем кто располагает

хоть какими-то сведениями…

 

Перед уходом агент сказала:

 

Всего доброго

 

И добавила:

 

НАДЕЮСЬ, ПОСЛЕ ТОГО КАК ВЫ РАСПЛАТИТЕСЬ

МЫ БОЛЬШЕ НЕ УВИДИМСЯ!

 

Он захлопнул дверь и снова услышал этот визг. Скрип. Пронзительный свист. Когда она убежала, дверь также со щелчком закрылась. Звук замедленным скрежетом осадил предметы, кухонную утварь. Повис в каждой точке. Мрак сходил со стен, стекол, все больше неизвестных территорий. Разбитое окно диссонансом отзывалось острозубым хохотом, чем-то мрачно-неутоляемым, потерянным и верным, чем-то сквозным. Фантомная боль – то, чего нет, ноет и кричит, зовет на помощь. Он услышал, как кто-то попросил его выйти. Собрал листовки и быстро выбежал за дверь. Щелчок.

 

Когда шествуешь по таким коридорам стараешься делать шаги побольше, чтоб оставлять поменьше грязи и мокрого песка с подошв. И в кабинете начальника пытаешься стоять на месте. Так делает большинство.

 

Вы понимаете, что у вас и без того достаточно прогулов

 

сказал главный менеджер. Он же жополиз и основной стукач руководству. Он же Игорь.

 

Но я ведь объяснил, что они по уважительной причине

Дело в том…

 

Менеджер сказал:

 

Вы знаете, что значит СИСТЕМАТИЧЕСКАЯ неявка

на рабочее место

 

имелось ввиду:

 

Мы подымем вопрос об увольнении

 

Игорь достал из ящика копию расписания и начал тыкать своими пальцами в серые клетки. Тюрьма, социальный концлагерь, твои дни расписаны посменно. И все ради того чтобы баночки были упакованы, коробочки собраны, пакетики пронумерованы и пересчитаны. Мы покупаем не товар, а этикетку.

 

…мне приходится ухаживать за матерью,

но есть определенные обстоятельства…

 

Менеджер ответил:

 

Если вы хотите взять внеочередной выходной,

или не желаете выходить на смену,

нужно предупредить об этом ЗАРАНЕЕ!

 

имелось ввиду:

 

Твои проблемы нас ну никак не касаются

 

Он понял, что дальше спорить, упрашивать бесполезно, развернулся и вышел вон. Щелчок, характерный для финских замков.

Всю жизнь, сколько бы раз мы не входили, столько же раз и выходим. Одни и те же двери, пороги, таблички и указатели. Одна и та же система. И есть лишь одно настоящее оружие против нее, которое она же сама нам и дает. Это еще одна система. И все победы и поражения внутри нас. Мы ведь отцы-прародители, зачинщики силовой игры. Изношенные людишки со слишком механическим понятием всех заданных условностей.

Он вспарывал конверты, писал

 

прости

 

Он вскрывал самые сложные сейфы, с самыми немыслимыми комбинациями кодов, а самый простой, с виду неприметный, так и остался, запертым крепко-накрепко.

 

нужно войти так, чтоб не выйти

 

свернуть в спиральку.

Он помчался по коридору. Паркет тревожился под ногами, грязные следы, льстивая экзотика. Там же он получил аванс за этот месяц. Оплатить квартиру до конца не хватит, но вполне достаточно для усмирения агента. В тот день на работу он все-таки решил не выходить, а расклеить объявления по городу. По мере приближения к своему району он клеил их чаще. На водосточках, близ магазинов, на дверях парадных.

Огни объявили забастовку, ночь умирала в тумане. Руки измазаны клеем, ноги промокли. Он не заметил, как они подошли сзади. Внезапно. «Топтыгины» зоны, все на одно лицо, плотненькие, не дохлявые «героинщики», а по-настоящему крепкие мужики. Целый десяток.

И один из них заявил:

 

В нашей области такую хуйню НЕ РАСКЛЕИВАЮТ!

 

Парой ударов он был прижат к стене, заточка уперлась в ногу.

 

Одно движение и…

Это состояние известно всем, но испытывают его на самом деле немногие.

 

…пиздец

 

Из внутреннего кармана были изъяты все деньги. Весь аванс. Потом были еще пара ударов, объявления посыпались на тротуар, они промокали в слякоти, в похабности, становились черными. Буквы растекались

 

Помогите…пож…ста…скать…ма…

 

Все теряло смысл.

Просвета не будет.

 

Забирай свое и вали от сюда!

 

Ему запихнули бумагу в рот и толкнули на капот припаркованной машины. Он перелетел через нее и опустился на асфальт. Вот она – фантомная боль, когда, то, чего нет и не будет, умоляет тебя, просит, страдает ДО КОНЦА. Когда у тебя отбирают то, к чему ты всю жизнь стремился, приближал, как мог. Просто отрезают. И все.

Он вскрывал конверты.

А там пустота.

Он дополз до трамвайных рельс, холодных и скользких. Там где они взлетают вверх, оставляя маловыразительный бескровный шлейф. Сил больше не было. Как он хотел упасть.

Он просто лежал.

Он тихо спал.

 

 

ФЛАМИНГО

 

Она такая худая, что глаза, кажется, по размерам больше ее головы. Это после операции на почки. Ее обеспеченные родители оплатили все медицинские услуги, закодировали, поставили блокировку, но это тщетно. Помоги себе сама.

Последний ее роман-кошмар закончился дождем. Он за шею втолкнул ее в парадку, где немного пошарил у нее под юбкой, а затем сказал, чтоб она взяла у него в рот. Ей не хотелось, но пришлось. И вот пока она сосала, он вдруг неожиданно завелся и давай перечислять все ее существующие и несуществующее недостатки. Мол, какая она шлюха, сука и тварь. И даже сосать не умеет. А она не выдержала и с силой челюсти сомкнула, он от боли даже оттолкнуть ее не смог, только упал синий калачиком, рот от шока свело.

 

Ну что?

Кто теперь здесь сучара?!

 

Фламинго ударила носком красных туфлей под ребра, ответной реакции даже не последовало.

 

Ой, Мишенька, что с тобой?

Миш, отзовись...

Прости, я не хотела...

Миш?!

 

Она в панике стала звонить в двери, просить о помощи, чтоб скорую вызвали. Какой это адрес? Господи! Кто-нибудь! Парня откачали, что-то там подзашили. И во время всех этих разборок, каково это было родителям узнать, что ее дочь отсасывает в подъездах и калечит своих парней?! Они, конечно же, охуели и, как им посоветовали, упрятали ее на месяц в дурку. Для профилактики.

 

Внезапные неконтролируемые приступы агрессии

 

В дурке она опять взялась за бутылку. Вся ее палата пила. Она даже пьяная от туда выписывалась и встречавшие ее родичи у входа были в шоке, когда она, пошатываясь, цитируя что-то из книжки «Как стать маленькой леди», подошла и, улыбнувшись, сказала:

 

Я так и не поняла, а что это за пансионат?

 

Так ее и увезли.

 

Фламинго, слышали тебя выписали

Ты как?

 

Она и эта малолетка сидели на небольшом пригорке, неподалеку от школы, со всех сторон дул осенний ветер, прогнозируя капризный сентябрь. Курили, а они, эти придурки подошли, пиная желтую траву, и докопались.

Фламинго:

 

Да так ни че...

Там все парни голубые, типа вас

А так весело...

 

Они:

 

Ну и что ты гонишь сразу...?!

Мы вообще к тебе с миром, чтоб все нормально было,

а ты вот так...

Че, связалась со своими старыми подружками?

 

Фламинго:

 

Отвали, не твое дело

И если будете нам мешать...

 

Они:

 

...то что?

Член отгрызешь?

Сука, тебя видно так и не вылечили?

Это элитная, платная, дорогая школа

и таким как вы, здесь не место

 

Они стали отходить

 

и только не маячьте у нас перед глазами!

 

Фламинго прицельно бросила окурок им вслед, но не попала. И эта малолетка сказала:

 

Они в жизни очень похожи

на колониальные асцидии

Да-да, очень смахивают

 

Мелкая, всегда, когда говорит, подносит ногти к зубам и проглатывает слога. Ее предки раскатывают по дальним странам и мало участвуют в воспитании дочери, считая, что неспособны заменить платную образовательную систему, которая даст ей все необходимое, неспособны, в необходимой мере, коснуться таких вопросов, как социальная адаптация или сексуальное взросление. Вот такая, в широком смысле, национальная трагедия. И поэтому Малая связалась с Фламинго, которая на года четыре старше ее самой. Та научила ее курить, стрелять деньги у прохожих, проебывать пары и прочей ерунде.

Они болтались без дела, пока все эти дети, повернутые на

уроках

запрещенных компьютерных играх

шмотках

альтернативной музыке

сексе

сексе

сексе

и еще раз на сексе

сидели в этой престижной, платной, совсем новой, еврошколе и перекидывались записочками через парты под очередную лекцию о первичнополостных червях. И тут Малая вспомнила, что не может не появиться на уроке биологии. Не стоит при ней говорить без особого повода о каких-нибудь ланцетниках, мезодермах, нереидах, свиных цепнях или эхинококках. Это заканчивается обычно жуткими расспросами, и вы не сможете от нее никак отвязаться. Фанатка. Инфузории. Хитон тоницелла. Или просто членистоногие.

 

Они мало говорят, никому не мешают

Они просто живут

 

Такова была ее философия.

Они ждали красной линии, когда она появится. Это привычка у Фламинго – забывать быстрые наборы, путать столовые приборы, игнорировать серьезные разговоры. И они ржали над всеми этими роликами телефонных тарифов, легкого майонеза, пива в торнадо-бутылках. Они вместе видели то, что многим не удавалось. Отключали телефоны, чтоб родителей не вызывали в школу. Делали все, чтоб все эти девочки косо на них глядели и шептались у них за спиной. Жертвы козьего аборта, у них общие изогоны, общие заставки в голове. Суют два пальца в рот, когда узнают что-то неприемлемое для них. И Малая, видя их, говорит с презрением:

 

Лужанки

 

А потом ее первый раз привели в неадеквате к директрисе. Та особо и не удивилась.

 

Ты как твоя подруга

Ты хоть понимаешь, что своими деньгами,

хотя нет, деньгами своих родителей,

окупить престиж школы ты не сможешь.

Также ты не сможешь закончить ее,

если я этому посодействую

А я посодействую, будь в этом уверенна…

И Малая сказала:

 

Вам стоит прочесть книгу «Как стать маленькой леди»

и вы сразу станете добрее

 

И тогда твоя теория закончится также, как и жизнь кокцинеллиды на закате. Также трепетно, мучительно-звездно, словно импровизация знаменитости по кабельному телевидению. Выматывающая очевидность за пределами вероятных бесхозных вещей, за гранями тех возможностей, которые дают нам, начиная с детства. Навязывают. Что нужно любить, кого нужно ненавидеть. Во что, в конце концов, верить. И на самом деле не стоит пренебрегать этими инкубаторами, школа и т.д. Это хороший способ проверить себя. Кто ты на самом деле? Это хороший способ испытать свои ценности. Во что ты веришь на самом деле? Это прекрасная возможность найти вещи, которые СТАДОНИЗУЮТ всех. Именно этим они и занимались, Фламинго и Мелкая, меньше первой на… какая разница. Только Фламинго, с квазарами в глазах, она имела свойство исчезать, обычно говоря при этом, что алкоголизм может продолжать развиваться и после воздержания от спиртного. Она исчезала, иногда и на недели. Синдром измененной реактивности.

Утрата социальных связей. Аффективные расстройства с агрессивностью.

Всего понемногу.

И Малая сказала:

 

От аминазина у тебя может появиться желтуха

 

Умненькая и начитанная.

 

Лечение дает результат лишь на определенном этапе

Дальше расстройство обмена веществ

патологии

и тэ дэ

и тэ пэ

 

И мрачная, курьезная, эта сученка с поцелуями по пояс, в башке теракты, а теракт это тоже свобода, выходила на очередные внеплановые каникулы, голышом ныряя в это море, небо, песок. Фламинго, выслушивая очередную угрозу от близких куда-то там ее засадить, упрятать, думала о скором полнолунье, о распустившемся сердце-цветке. Просто о том, как это просто послать всех подальше. Глядя, как все ее сверстницы выскакивают за молодых богатеньких реальных парней, просто упырей, строят свою жизнь по принципу порхающего видеоряда. Она уходила и говорила:

 

Давай Малая, лети

Лети, и тебя ждет загадочная, прекрасная роль

Роль, которую ты выбираешь сама

Роль, которую ты ждала, ты заслужила ее

 

И твоя жизнь важным определением в анатомии, новой строкой Томаса Фереби на «Эоле Гей». Загадывать желания не под падение красных звезд на голову, а под падение ядерных бомб на раскатанные города-полотна, выстланные по земле и названия заменены графическими символами. Мегаполисы одурманенной жизни, которая ничему не учит. Все во что ты веришь, с таким же успехом, может быть, тобою и отвергнуто. А сверхновое тянется к ногам, глушит кровь в хлопья, превращая виновных в свидетелей, жертв в хищников. Сверхновые параграфы истории. Фламинго ждет тебя, прошитая, трезвая подруга. Дура.

Там за колеей, где кончается школа, летний садик, пустующие фонари над прудами, белые скамейки, свернувшись в эмбриональной позе. Скоро закат, похоже, пора просыпаться.

 

 

МУЛЬТ В СТРАНЕ ЧУДЕС (3)

 

Синий халат нараспашку, красное кружевное.

 

Клеоовое белье

 

Девушка по-блядски сказала:

 

Спасибо…

 

Ты перебрала с джином. Кому-то все равно. Мне тоже.

 

Какая разница, когда у меня день рождения…

Сколько денег в кармане…

Мои жизненные принципы…

 

Потолок, поглощающий тени, зеркала в сером налете, наиболее корректный способ грамотного развода. Там еще бабы второсортные, мелкие долбоебы, втирающие себе в ноздри и десна порошок. Бабы хотят, а им насрать, главное – нюхнуть. Бабы психуют, бесятся, побросали одежду на пол, развалились, расползлись по диванам.

Я беру ее сигарету, стряхиваю пепел – она даже этого сделать не может, губы застыли в том же тезисе. Запекшиеся, убитые зубы, хотя совсем молодая.

 

Какого хуя они все здесь делают?!

 

Она пожала плечами, слишком худыми, слишком привыкшими, когда их стискивают и мнут. Но, не любя, а так… машинально. Есть у этого города одна особенность – здесь все становятся шлюхами. Разрешено все. У нее сейчас три-четыре парня, сама мне говорила. И все ее натягивают, время от времени. А у каждого из них по пять девок, в возрасте от пятнадцати до девятнадцати.

 

Ну, я там всех как бы люблю…

А в чем я виновата?

В чем?

 

Действительно, в чем?

И брошюры о СПИДе и венерических тут ни при чем.

Верхний свет не работает, лишь набор пыльных электрических ламп на стенах. Пол – паркет в щепках. Банки, пластиковые пепельницы, семечки.

 

Они ведь даже тебе не друзья!

Пошли их на хуй отсюда!

 

Она отвечает:

 

Не могу…

Я ведь здесь не одна живу…

Это их подруги и друзья

Ты бы знал их жизнь…

 

Вижу, что пиздец.

Все, последний раз я здесь. Через час меня не будет.

 

Результат

Возраст: 19 лет

Состояние: общее истощение, авитаминоз

расслоенные ногти, беловатые разводы

Имя: просто Лапка

Элементы одежды отсутствуют

 

Мило звучит. А как выглядит. Тошно.

Стены обклеены газетами за 80-е годы прошлого столетия. Желтые, мокрые, выражение исторической мастурбации, пара букв выделены – мое неизвестное имя. Надоело быть грустным, хочется больше разнообразия. Звонят телефоны, сухой кашель – я не обращаю внимания, девки визжат, недорезанные-недотраханные лошади, стены тонкие.

 

Мода, косметика, фитнес

Семья, секс и деньги

 

Эта истина здесь приобретает несколько другой оттенок.

Лапка, что у нее во рту. Пыльный бинт. Снег. Полновесное доказательство безнадежного уродства.

Я говорю ей:

 

Хочешь, я выведу всех отсюда

Тебе нужно вылезти из этого говна, сменить обстановку

 

Играет какая-то хуйня. Ненавижу все это растаманское дерьмо. О чем думают эти люди, которые проповедуют легализацию? А они вообще о чем-нибудь думают? Наверное, бороться больше не за что. И это в наше время мужики? Обкуренные, жеманные, психованные полупедики, полу, хуй знает что.

Я кричу им:

 

Поменяйте пластинку!

Поставьте что-нибудь нормальное

 

А еще они любят пиздеть на каждом углу:

 

Да, я там тусовался с Jane Air

Да, я плотно общался с Никоновым

А у меня есть номер Черта

 

Она поднимает голову и говорит:

 

Жень, ты один из немногих,

кто находит себе применение

А у меня никакого таланта нет

 

Я:

 

Ну и у меня тоже

Просто делай то, что ты можешь

и не важно, получается это или нет

Попробуй найти позитивных единомышленников

Их не так мало, как ты думаешь

Поверь мне

И, блядь, брось курить, хватит уже!

 

Режим заботливого, милого Мульта.

 

Результат

 

Мальчик с такими интересными глазками, что можно к любой шалаве подмазаться. А вот и нет. Я рву желтую наволочку, рассказики о весне.

 

Какая весна может быть в этом городе?!

Абонент охуел или находится не в той зоне

 

В коридоре скромное порево, не обращаю внимания. Одеваюсь, выхожу. На лестнице она догоняет меня.

 

Жень, у тебя почерк такой…

…ну, как у врача

Можно тебя попросить?

 

Я:

 

Еще как у Наполеона

Попробуй…

 

Лапка протягивает справку, паленка конечно, но за отмазу сойдет. Я пишу: грипп, подделываю подпись, выдумываю числа.

Говорю ей:

 

Давай-ка ты уже вернешься на учебу

 

Закуренная сигарета, разочарованная затяжка, дрожащий огонек подобен пойманному маятнику.

 

Выбрось это из головы

 

Не считай меня подругой.

Не думай что мы вообще знакомы.

И не смотри мне так в глаза

 

Выбрось

Выбрось из головы

Все

 

Мы стоим в парадке. Сырой шмон, детали бетонного интерьера, спичечно-аэрозольная агитация, пропаганда порнографии и признания в любви, выцарапанные, наскребанные первобытным способом, как в эпоху пещерного искусства. Мы стоим, вдвоем, и она ноет мне в плечо. Это уже стало традицией – многие бабы, даже которые очень сдержанные и гордые, почему-то при Бадыгове могут в сопли разреветься, словно я их лучшая подружка.

Они ревут из-за того, что их ругают на работе.

Из-за того, что они не поступили в колледж.

Или из-за того, что их оттуда отчислили.

Они ревут из-за того, что их трахнул парень и бросил.

А один раз даже было наоборот – бросил и не трахнул.

Она прямо так и ныла:

 

Он меня даже не трахнул!

Ублюдок!

 

Но иногда они плачут просто из-за слабости, как в данном случае.

Я – мусорная корзина. Фабрика по переработке отходов. Вот только отходы ли чужая горечь и боль?

Мне не остается ничего, кроме как добавить:

 

Все, иди, ложись спать

Закройся в комнате и спи

 

Аванс исчерпан и вот лестница пуста. Кто-то ушел. Она сказала, что все будет

 

хорошо

 

и это «хорошо» прозвучало как в следующей жизни.

Время двигать домой. Время перебросится в март, как веселящее наркоотрешение. Свернуло. Мы напились каркадэ в попытке снять гиперактивность. Мы – последние оплоты индивидуальностей. И я, выродок, прятал стихи под матрасом с четырнадцати лет. Прятал черновики в карманах. Копировал, переписывал, спасал от пожаров, тернистых рук, чужих собак. Выходил в поле, разрывал землю, хоронил живьем.

И я говорил своим стихам:

 

Я вернусь, верьте мне

 

А они лежали, там, в земле, такие перепуганные, как дети. Такие куклята, переселенцы из страны чудес.

И вот Санчо, мой ассистент, берет мою руку.

Санчо берет тупое лезвие.

Санчо выбирает место надреза.

Санчо режет.

Но кровь ни хуя не идет.

Он говорит:

 

У тебя даже крови нет,

долбаный вегетарианец

 

Я отвечаю:

 

Я не вегетарианец

Я просто не ем мяса

 

Крови действительно нет, и настрой рисовать сегодня пропал. Комната пуста, все ушли спасать себя дудкой от депресняка. Я знаю, что в это время одна девушка придумывает фразу, которую намеревается мне сказать:

 

Влюбиться в тебя, Жень,

это равносильно самоубийству

 

Также я знаю, что в это время, пока мы сидим с Санчо в пацанском неконструктиве, с порезанными руками, не получившимся рисунком, на другом конце города кто-то лежит возле продуктового магазина, на ступеньках, башка пробита. Кровь застывает на асфальте. Люди ходят вокруг. Это никому неинтересно.

Пора бы уже привыкнуть, что все говно в этой жизни сваливается разом. Все проблемы

проблемы с жильем

с работой

со всем

Плюс еще те, что мы создаем себе сами. Вот и разгребай.

Кто-то заворачивает мой рукав, куча засохших порезов в некой плюсовой категории, искривленные метагалактики, уходящие в бескровную даль плантаций отчаяния, сливающиеся в общую неестественную паранойю.

Кто-то просит меня:

 

Рисуй чем-нибудь другим

Красками, например

 

Я:

 

Кровью живее, натуральнее

 

 

ТЫ МОЖЕШЬ РАЗДАВИТЬ ЭТО ОДНИМ ПАЛЬЦЕМ

 

Дюймы отыграли свой lounge. Дорожки опустели, пыль метнулась во все стороны, возбуждая свет в пустых аудиториях, скапливаясь в перекати-поле-паутинки. Настоящий выход за поля.

Встретившись на третьем этаже у окон, они поздоровались «в вену». Молча. Видимо это было условленное место, где они собирались. Чудесное словосочетание «весна пришла» очень четко описывало ситуацию дня. Дохлый, как его прозвали за вечную хилость еще в старой, теперь распавшейся фирме, достал стикер и наклеил на стекло

 

СМЕНИ ЦЕННОСТИ:

МОДА, ДЕНЬГИ, СЕКС, ТЕЛЕВИЗОР.

 

Недавно его бросила эта долбаная сучка.

Она сказала ему:

 

Ты псих!

Заебал со своими радикальными штучками!

Ты стал полным придурком!

 

А Дохлый не понимал. Он просто не догонял, как можно так просто относиться к некоторым вещам, из-за которых жизнь становиться такой, какая она сейчас есть. Сумасшедшей. Бестолковой. Лишенной всякого смысла.

Всех, кого он считал предателями, ненавидел до слез. Он в доску разосрался со старыми друзьями, которые старчивались, превращались в обыкновенных беспредельщиков-пьяниц, сомневались или совсем отходили от идеологии. Он называл их «лояльным дерьмом». Дохлый не желал понимать, как можно быть таким говном в проруби. Он вытащил парочку стикеров, передал их Андрюхе и они обклеили еще несколько окон. Андрюха был не то что бы лучшим другом Дохлого, просто человеком, с которым они слишком много вместе пропахали. А потом все как-то распалось. Кто подался в фирмачи, кто спился, кто просто забил. А их ни то, ни другое не привлекало, они как-то остались в стороне, два подростка с неразрешимыми проблемами. А время шло. Неумолимо быстро.

Андрей был крупнее и выше Дохлого на голову. Недавно у него возникли определенные проблемы, у него вписывался чувак, который в свое время наделал много шума на улицах Питера во время чисток, поэтому ему пришлось выбросить из дома всю WP символику и все, что могло указывать на его принадлежность к ультраправым. Оставил только книги, потому что читать он любил и начитан был до предела. На том и запалился. Пришлось полгода таскаться по прокуратурам, терпеть внезапные обыски и прослушку телефона.

Андрюха сказал:

 

Заебись день. Да?

 

Дохлый кивнул в знак согласия. Не слова о деле, каждый находился в своих думках. На самом деле нужно было собраться и, наверное, у них обоих вертелась мысля о том, что еще не поздно передумать, взвесить все плюсы и минусы, но это означало бы тогда отступить, сдаться, что было абсолютно неприемлемо. Какая, в жопу, жизнь?! Для кого-то это, может, и имело значение, но не для них. Нет ничего нового, все посредственно, убого, загодя придумано. И самое главное никто ничего не хочет делать. А их рано или поздно переплавят в статистический образ, в очередной медицинский справочник по психологии.

Все началось после того как Копцев ворвался в синагогу. Андрей завел с Дохлым странный разговор. Они стояли в парадке и Андрюха сказал:

 

Эти неудачники порасклеивали везде:

…Тимур – нам похуй…

…скоро в твоей синагоге…

Ведь это такой гон

 

Дохлый думал о том же самом.

 

А еще они пиздят на каждом шагу

почему он не взял с собой что-нибудь помощнее, чем нож

 

Андрей говорил, что не хочет иметь ничего общего с ними.

 

Они жалкие

Жалкие и тупые наци

 

и добавил:

 

Я вообще не понимаю, неужели они

в своем фашивском casual шмотье могут что-то сделать?

В этих своих «Burberry» да «Fred Perry»?

Это ж такая чушь! Пиздец!

Неужели они могут очищать город от турков,

сжигать эти кафешки этнических?

 

Если посмотреть вокруг, говорил Андрей, то можно без труда увидеть, что все больше и больше черных ментов, все больше заведений, куда принимаются на работу лица только определенной, той или иной, этнической группы, для «сохранения нужного колорита», нас выживают с нашей земли. Китайцев в школе даже учат, на полном серьезе, что вся эта Восточная Сибирь формально принадлежит им. Там ученику по географии ставят «отлично» только в том случае, если он территорию своей страны показывает указкой вместе с половиной России. И если так дальше будет идти, то настанет время, когда, придя устраиваться на работу, тебе скажут:

 

А дорогой, дя ти рюсский,

а рюсских ми тют не держим...

 

Вот тогда то, наконец, все и охуеют. Когда весь этот неудавшийся Афганистан начнет открывать свои фирмы, делающие регистрации, медицинские полисы, льготные страховки. Да дело-то, по большому счету, не в этом. Дело в нас самих. Мы сами хотим, чтоб так было, сами себя изживаем. Мы даже болеем СПИДом, который занесли и продолжают заносить черные. Может, нам так и надо, поганой белой нации, слабой и никчемной. Может, нам пора на покой. Это природный естественный отбор и выживает здесь сильнейший. А мы не можем, наши слабости сильнее нас. Все наши дети рождаются хилыми, больными, потому что их матери всю жизнь травили свое здоровье, не задумываясь о последствиях. А причина всеобщего провала в том, что

каждый учится на своих взлетах и падениях

каждый хочет повторить путь всех

совершить те же ошибки

никто не стремиться вперед

все падают в общую яму

и мусор, он накрывает нас

мусор, который мы же и создали

И вот пару недель назад они сидели на лекции и Дохлый говорит Андрюхе:

 

Теперь я понимаю, почему там, в США школьнички палят друг в друга

Наверное, хорошо, что в нашей стране нет свободного ношения оружия

 

 Андрей:

 

Почему?

 

Дохлый:

 

Ну, я бы не выдержал, честное слово

Перестрелял бы этих ебаных торчков

Или тех черных…

Ведь еще самое главное – бабы на них ведутся

Сейчас модно иметь дружка нигера или педика

 

Она сказала ему:

 

Ты помешан!

 

Она, обдолбанная в хлам, стояла перед ним в пестрой блузке и очерченной интонацией с еле сдержанным смехом, размазанным по ее скользким ехидным губам приговаривала:

 

И если хочешь знать,

я опять связалась со своей старой компашкой

 

Со всеми этими подружками – местными подстилками, а ее новый дружок – мелкий районный барыга.

Она добавила:

 

У него уже новая тачка

 

А они, эти девчата-объебоски, поздравляли ее:

 

Наконец-то ты бросила этого тупого фашиста

Ненормального!

 

Иногда ведь понимаешь, что люди вокруг тебя просто скот. И ты так плохо в них разбираешься, припариваешь иголкой предрассудки, как будто они могут быть чем-то целым, единым. Несокрушимым. Чем-то единственным для тебя. И только потом, приплываешь к тому, что это голое крикливое посмешище.

 

То, от чего ты меня ограждал

оказывается таким приятным утешением

 

такой своевременной помощью. Ждешь человека, он приходит, одаренный, натурально безгрешный – твой человек. Человек совершает ошибки, совершает поступки из своего детства. Паузы в чужих жизнях. Рефлексы однотипных снимков. А люди, они все приходят к какому-то общему знаменателю, люди, они как бегущая строка, как ярлыки. Они ускользают от существования, затемненные, опрометчивые, черствые.

И она стояла и смотрела, превращаясь в совсем другую. Так плохо разбираешься в глазах. Так неудобно разбираться во всем этом

азиатки

анальный секс

аниме

беременные

бикини

бисексуалы

блондинки

бразильянки

брызги спермы

брюнетки

в больнице

в ванной

в возрасте

в душе

в офисе

в туалете

в униформе

вдвоем

вечеринки

влагалище

влажные

воммит

геи

гермофродитки

гимнастки

гинекология

голые девки

групповуха

девки в сперме

девственницы

доминирование

женское белье

знаменитости

золотой дождь

зрелые женщины

извращенцы

издевательства

изменницы

индуски

клизмы

клиторы

колготки

комиксы

красивые

курящие

ланьет

латекс

лесбиянки

любители

мальчики

мастурбирующие

медсестры

милашки

минет

молодые

на кухне

на пляже

на публике

нимфоманки

ножки

оральный секс

оргии

отсасывающие

писающие

под юбкой

подглядывание

подростки

попки

пьяные девушки

русские

рыжеволосые

садо мазо

связанные

секретарши

секс втроем

секс-игрушки

сиськи

скрытая камера

соски

сосущие

сперма

страпон

стриптиз

студентки

сучки

толстые

топлесс

транссексуалочки

трах

трусики

учительница

фаллоимитаторы

фетиш

фистинг

француженки

хардкор

хентай

черные

члены

школьницы

японки

 

Камера, мотор!

Да, теперь я такая

 

Ее пальцы завязли в решетках рук. Девочка-звездочка, когда-то она раздаривала поцелуи всем, за это ее в свое время, такую цветастую и шлюхастую, мене удачливые подружки послали, завидуя, подальше, а парни приглашали к себе домой на эротические фотосессии. Под шестнадцать она бегала с девчонками к складу сухих пиломатериалов, где курили галю прямо под запрещающим красным знаком. Теперь всем пошел второй десяток, а она – главная порнозвезда – налилась соком, грудями и прочими блядскими прибамбасами.

И вот она стояла и выпендривалась перед ним. Дохлому вдруг вспомнилась история, когда его и еще одного парня зажал один кабан в подъезде, он был под чем-то очень сильным.

Он нес примерно следующее:

 

Я рожден из трех мегабайтов

Я пулеметчик и еще кое-что

Я просто хочу выжить

Я хочу уйти из этого города,

но это не так просто сделать

Проломите стену и я пойду

…я полечу…

 

Потом торч достал складной нож, но тут подоспел один мужик, с лестничной площадки, служивший в десантных войсках. Он одним движением выхватил нож и пригвоздил его к ступенькам.

И вот она… еще не знала, что немного погодя, через полгода перестанет различать цвета и чуть ли не потеряет зрение, а ее родителям придется объяснять, чтоб они следили за тем, как их дочь пережевывает пищу. Слишком быстро нельзя. Она станет желтой и холодной, почти переходящей в метафору. Заостренная улыбка не будет сползать с ее лица. Это такой непринужденный, слегка затянувшийся флирт. Если принимать некоторые психотропные вещества, наркотики, то при определенных обстоятельствах, если организм предрасположен, это может привести к возникновению спаечного процесса в мозгу, приводящего к

эпилепсии

амнестическому синдрому

раку мозга

Это один из тех случаев, когда люди говорят себе:

 

Такого со мной не будет

Никогда

 

Дохлый тогда просто закрыл дверь и ушел. Зачем… вылизывать все эти клиториальные оргазмы, пошлые эйфории… сиди, сиди и меняй любовь на деньги. Скинхед должен всегда оставаться скинхедом, он должен чтить свою точную формулировку. Для него должны быть только три заповеди: первая, что все менты – ублюдки, вторая, что афа – враги и паразиты всего человечества и третья, что если приходиться выбирать между женщиной и революцией, всегда нужно выбирать последнее.

А потом он позвонил Андрюхе и сказал:

 

Знаешь, Андрюх…

жизнь… она разбивается на части

У тебя есть что сказать мне?

 

Весна пришла – такая, достаточно, четкая характеристика дня. Лучше и не скажешь. Солнечные протуберанцы лезли в окна всеми возможными способами.

 

Я ненавижу вас за то, что вы их любите

 

Все приклеено. И тут прозвенел еле слышный звонок. Двое парней еще немного постояли на солнце

 

хотелось погреться

 

на самом деле.

Они открыли дверь. Вошли в аудиторию. Все как обычно. Препод взглянул на них вопросительным взглядом из-под своих постсоветских очков. Через секунду он уже лежал на полу, кровь хлестала из башки плавно и равномерно. Студенты закричали, повалив на пол под парты. В аудитории засвистели пули.

 

 

ИЗ ДЕТСКИХ ЖУРНАЛОВ

 

Ее сделают немой. Приговорят. Она – основная погрешность. Дают выжимки из многотомных кварталов, где стреляют, прессуют небритых фарцовщиков новых человеческих жизней, мифуют, спасаясь от побоищ. Угловая зона. Здесь она нашла свой дом, свою генеральную боль, не успев на травести-party.

Ее сняли.

Ей шестнадцать.

Ему девятнадцать.

Были разборки.

Теперь она одна…

 

 

МУЛЬТ В СТРАНЕ ЧУДЕС (4)

 

Просто прогуляться по утреннему небу...

«Это новое мышление и новый способ сделать наш Бренд еще более притягательным для посетителя. Потому что Посетитель – наш босс! Посетитель во главе! Это основа, на которой мы будем строить наше будущее как лидера. Быть лидером не значит быть большим, это значит совершать «большие» поступки. Не размер нашего товарооборота определяет значение компании. Оно определяется масштабом наших идей. Лидер должен быть впереди. Люди не пойдут просто за кем-то, они пойдут за лидером».

Ты хочешь, чтоб твоя жизнь стала чем-то большим, чем нелепый костер желаний... Сжигать японские, китайские, чеченские ресторанчики... замочить R’n’B-шную телку и ее секси бой-френда... сжечь «Красный Куб» прямо в день Святого Валентина. Этот поступок жадно проглотит статистика (повышенный процент самоубийств).

«Мы верим в людей! Доверяем их стремлениям и поощряем новые идеи. Наша сила в том, что мы знаем – каждый талантлив и уникален. Мы искренне радуемся успехам друг друга, достижение каждого – это праздник для нас. Мы – команда, и задачи решаем вместе».

 

Команда «Абсурд» начинает свое действие...

 

Саундчек плавно перешел в концерт. Кайфово было это не заметить, чтоб внести некоторые элементы панк-рока.

И она, эта шлюха, говорит, что я маленький мальчик, который ничего не знает о жизни. Эта ебаная проститутка. А вот если человек может показать свою пизду, значит, он много умеет и ведает?

И она говорит мне:

 

Жень, ты не знаешь всю эту кухню...

 

Иди ты на хуй! Не звони мне никогда!

 

Ты – проститутка!

Обычная шлюшень!

 

И я еще притрагивался к ней. Трахал ее

на креслах

кроватях

стиральной машине

в цветочной тонкости. нейлоновой мерзости. счастливой пошлости. душной ломкости. стойкой живности. Она целовала меня, гипнотизирующе так целовала, ее глаза кружили, плутали в четком определении действительности и изнывали в бреду.

 

Дай мне забыть тебя!

Не звони мне

 

Время здесь не имеет значения. Какая разница. Полтора, больше года. Какая на хуй разница! Это нечто большее. Это единственное что может быть в жизни. Все что у тебя есть в этой жизни.

Эта девочка берет меня за руку и ведет сквозь толпу. Люди вокруг пытаются танцевать.

 

Жень, я рада тебя видеть

Кого-кого, а ты очень кстати

 

Сейчас будет вопрос: как дела? Блядь, у меня все перепуталось. Вообще все! Лицо это выдумка. Я вообще приехал сюда, думал, эта девушка здесь, с голубыми глазами. Она официантка, я искал ее, оставлял номера, а она как-то не выходит на связь. Я хотел просто извиниться за оскорбления, за грубость, она моя подруга, очень хорошая девушка-друг, у меня просто времени нет, работаю, каждый день по четырнадцать часов без выходных, вчера уволился на хуй. Под ногтями еще остатки ослепительно белой краски, в волосах пыль-шпаклевка.

 

Жень, почему не звонишь?

Чем вообще занимаешься?

 

Я думаю об озере Эйр-Норт как о чем-то несуществующем. Я думаю, о том, как разобью этой проститутке ебло. Блядь, может, так пиздануть, что у нее детей не будет. Боль можно заглушить только еще одной болью или ненавистью. А ненависть это месть. Месть. Придумал! Помириться с ней (без проблем), сказать, что все прощаю и люблю ее, трахнуть (хотя мерзко же будет) и как в «Если долго падать» сделать в гандоне небольшой сюрприз. Булавкой. В особо тонких, как она любит. Пусть аборт, сучка, делает! Пусть сделает от меня аборт! Или, может, просто избить...

В тот вечер «Абсурд» играл с «Пургеном». Я не знаю, что именно произошло, но под конец «Заебись» я заметил, что слезы падают прямо на рабочий, на пластик. Свет слепил глаза, ребята выдавали последние аккорды на перегрузе и в этот момент я дошел

дошел до этой ясной мысли

 

На самом деле никакого предназначения не существует

 

Все это обман.

Люди умирают, люди умирают миллионами. Они умирают за чьи-то прихоти, за чьи-то деньги, за чью-то алчность, за чью-то зависть. Люди умирают, бездушные, почти придуманные. И разве в этом может быть хоть какой-то смысл? Разве в этом есть хоть какие-то намеки на божественное предназначение?

Нет.

И я не знаю, что там пишут всякие Пауло Коэльо, только все это неправда.

Мы просто существуем, мы роняем последнее. Мы – люди и мы все одинаковы, никакой пресловутой уникальности нет и  в помине. Мы просто втиснуты в этот мир, словно мокрые младенцы в свои подгузники. Мы жмемся в опыте, знаниях, в особенностях своего темперамента, но не более.

Нет ни одной религии, ни одной веры, которая смогла бы оправдать любого человека. Как-то обнадежить. Подарить хоть какую-то долю истины. Дать настоящую силу, а не слабость, принимаемую за нее.

И никому нельзя верить, даже тому, кого любишь больше всего.

А потом меня окатило, я ныл, тряся головой под ебнутый, мерзкий панк-рок, бутылка минеральной воды, и Леха подходит и говорит:

 

Мульт, что происходит?

Че случилось?

 

А потом я смотрел на барабанщика «Траунда», парень совсем запыхался. Я протянул ему бутылку воды и сказал:

 

Пиздато стучишь

Допивай...

 

Спасибо. Потом я показал ему жест, что все охуенно, но он, наверное, не заметил. И зачем я буду опускаться до ее уровня. Ниже плинтуса.

 

Бадыгов, и ты здесь?!

Что ты-то здесь делаешь?!

 

Ничего. Я стою в почти хулсовском прикидоне, в гадах, практически олд-скин, в баре полно народу. Пожалуй, пора уходить, за спиной галимые подмиксовки, попытка интервью на мобильный диктофон. Прогуляться по утреннему небу... Прогуляться пешочком по слову «любовь». Не врать себе, не врать другим, относиться к людям, так как они этого заслуживают, пытаться стать лучше – почему-то для некоторых это «неправильное понимание жизни». А что для вас тогда жизнь?

Ошметок пизды?

Или нечто большее? Или меньшее?

А куда ниже. Если ты можешь взять в рот за деньги. Раздеться за деньги, предварительно сбрив лобковые волосы. Может я и утрирую, но яблоко от яблони... Блядь... Я любил, но это... это ничто. Все. Когда кто-то может остаться в твоей памяти просто как обычная проститутка с телефонами неизвестных мне арабов и голландцев. И я не прощу ничего. Никогда. И боль еще одной болью... копну поглубже, а там... там я.

настоящий.

настоящий поэт.

настоящий поэт гуляет один.

настоящий поэт всегда гуляет один.

 

 

ТЕТРИС

 

Типичное имя. Аня.

Еще одно. Стандартное имя. Таня.

Сначала они пошептались между собой, а потом оборачиваются к ним и говорят:

 

Давайте мы по очереди отсосем у вас,

а вы скажете, кто из нас лучше делает минет

 

Обе шлюхи были посланы на хуй, выброшены из парадки. Выхода нет, это только формально существует лето, на самом деле бесконечно холодно. Снег шифрует людей.

Две девочки пошатываясь, уперлись в ночь, запихивая в себя сигареты.

 

Козлы!

Пидоры недотраханные!

 

Они еще немного постояли в холодной парадной, потом попрощались и разошлись. Выхода нет. До смены оставалось часов двенадцать, а ему еще добираться до дома. Ждать электричку. Пробивать регистрацию, потому что надоело пахать вместе с гастерами на объекте. Стройка – ужасная тема, после каждой смены приходится возвращаться домой пешком, автобусы не ходят, поздно. Из носа бетонная пыль, на зубах горькая кирпичная крошка. На утро не можешь встать, все тело не то что болит, чувствуешь каждый орган, каждый позвонок в спине. К тому же нет горячей воды и нужно мыться ледяной.

Она странно позвонила. Телефон доверия разорвался, звук ушел в потолок на фоне почерневшего неба – где-то невдалеке горела куча покрышек. Ни о чем определенном он не подумал, просто сравнивал все, что бросалось в глаза. В привязавшейся несуществующей строке выискивалась очередная прямая. Пьяные парни из какого-то наркоманского клуба догонялись чайковским, громко слушали rave и непринужденно ржали матом.

Она странно позвонила. Она так любила, с утра, без предупреждения. Это неясное шуршание, изначальные голосовые завязки в попытке высказаться. Малопонятное резкое отключение.

Ни о чем определенном. Просто тонны информации, гигабайты. Все больше и больше мирового спама. Сколько отснятых пленок порнографии, сколько дисков, книг, картин, электронных писем. Требуются целые хранилища, чтобы вместить все это. Электронные блоки. С каждым днем числа, знаки множатся, зашифровываются, записываются, заносятся в память, архивируются.

Он отследил уходящий звук. Они не виделись, не слышались два, а то и три дня. Все это время он думал о ней.

Вскоре к этим парнишкам добавились блондинки и вместе они образовали эдакий глупешник. Они курили моднявые Vogue, пили энергетическое пойло и врубали на полную песенки двух мастурбирующих на сцене девчат. Сейчас это называется музыкой – когда нужно под фанеру лазить себе в полупрозрачные трусики, обнажать грудь  и облизывать свои соски. Если ты не притворяешься лесбиянкой, геем или гермафродитом, то шансов добиться приличного успеха в баталиях за вершины блядопоносного шоу-бизнеса у тебя не так уж немного. Проблема в том, что кто-то воспринимает эту музыкальную блевотню всерьез и даже загоняется.

А они кричат со сцены: «Хуй войне!», прилюдно сосутся и говорят:

 

Как мы ненавидим весь этот шоу-бизнес!

 

Тут он окончательно проснулся. Слишком громко. Весь пол залит ряженкой и усыпан белыми крошками.

 

Откуда взялась эта хуйня?

 

Обрубленные грязно-желтые тополя за окнами на фоне индустриальной меланхолии глупо помалкивали. Такие алчные шедевры – результат урбанистической агонии, внизу, у самых корней, коммерческий interactive, а вверху, где отпиленные ветви – едкий дым. Все тот же черный. Все от тех же покрышек.

Он ждал, пока она перезвонит.

И она перезвонила.

Только странно.

Он услышал такой хрипловатый мужской голос.

И голос сказал:

 

Извини, при первом звонке все оборвалось,

но сейчас она…

 

Марина

 

…в душе, поэтому слушай…

 

Марина в душе…

Голос неловко прокашлялся:

 

Я хочу быть откровенным с тобой, понимаешь?

По-пацански…

Понимаешь, дело просто такое, как сказать-то получше так…

Может ты и догадывался…

Это звонит тот Олег, ты как-то вылавливал мои номера, я знаю

Так вот, как бы я встречаюсь с Маринкой

уже приличное время

Понимаешь?

 

Голос продолжил:

 

Просто я не хочу тебя наябывать…

 

Эти чудные имена в ее телефонных книжках…

 

…просто, чувак, она меня выбрала

ты ведь знаешь этих баб…

 

Эти чудные голоса с утра…

 

Понимаешь, она сама никак не может тебе сказать

Я как бы решил упростить задачу

Врубаешься?

Мне хотелось бы, чтоб ты оставил сам ее

и не говорил, что я звонил…

Это останется между нами, договорились?

 

Он молча кивнул и повесил трубку. Таким образом разговор оборвался. Он так и сидел неподвижно, открыв рот пару минут, может и больше. А когда закрыл, девки начали по-тихому выть, музыка спонсировала. Он слушал эту композицию: визг, попса, свое учащающееся сердцебиение. Представлял как она…

 

Марина

 

…в это время в душе

 

Какая-то нестыковка. Что за чушь? И эти странные имена в ее книжке теперь так выливаются. Ведь было пару звонков, потом номер меняли. Догадки, а она делала обиженный вид… блядь, а может, это шутка...?

 

Когда лом застревает между кирпичами, куски штукатурки летят в глаза, то действительно понимаешь что это такое – ебашить жизнь. Камень – вот то, что никогда тебя не предаст. Он будет терпеть до конца. Испытывать. Либо ты его, либо он тебя. Это стена и если ты ее не снесешь, сама она никуда не исчезнет.

Самая главная правда жизни.

Камень не способен лгать.

Он проснулся на мешках с цементом от крысиного писка. Они пили воду, гадили по углам и тихонько смеялись, как ему показалось, над ним. Нужно выровнять дверной косяк и заложить его кирпичом. Он плохо представлял, как это делается, но учиться можно и в процессе. Причем сделать надо все так, чтобы прораб, когда будет осматривать это дело, не сказал:

 

Так, здесь неровно

Здесь тоже криво

И вообще стеночка у тебя поехала

 

И нужно будет все переделывать.

Чему можно научиться у камня?

твердости

стойкости

прямоте

 

Бескомпромиссности

 

И это не шутка.

Потому что потом она позвонила и сказала:

 

Привет

 

Она спросила:

 

Как дела?

 

Она сказала:

 

Я скучала…

 

Она:

 

А ты?

 

Он молчал, а она все говорила, несла какую-то неконструктивщину, много

 

я занята

 

много

 

я не могу

и прочее.

Он ведь выходил на него, этого Олега, он что-то подозревал. Ему даже как-то доводилось видеть его лично, совершенно случайно.

 

Это была такая неудачная шутка, да?

 

Марина:

 

Что?

Не поняла?

 

Он:

 

Нет, ничего…

 

Они ушли покурить и он остался наедине с этой сучкой. Такая мрачная сученка, строившая из себя общительную.

Она спросила:

 

А где ты отдыхаешь?

Как развлекаешься?

А то у тебя все работа да работа…

 

Он нехотя пожал плечами в ответ. Сейчас она заведет базар либо о наркоте, либо о клубах, а, скорее всего обо всем сразу. Так и случилось, она перечисляла свои пробники. Она привыкла оттягиваться. Она не привыкла уступать себе ни в чем. Она давно уже привыкла трахаться под чем-то

особенно под колесами

таблами

дисками

Ничего своего, образцово-показательный объект. Все слизано, от шмотья и манеры поведения, до образа мыслей и привычек. Однажды эта объебоска сядет в машину к незнакомым людям, опоздавши на метро, почувствует укол… и затем обнаружит себя в подворотне без денег, трубки и лиловых трусиков.

Однажды она дозаигрывается в компании молодых людей, а потом любительскую порнуху с ее участием будут качать из сетки малолетние онанюги по всей миру.

Но уж чего не будет никогда, так это того, что в очередной раз проблевавшись, она

мерзкая

грязная

выебаная

никогда не скажет себе:

 

Все, с меня хватит!

Заебло!

Надоело все это говно!

 

Чуть погодя она будет стоять на Ленинском или на Просвете ночью. На остановке. Там, где стоят шлюхи штабелями. Машины подъезжают, берут девок, договариваются о цене. Берут выпивку. Машины несутся на корпоративные хаты.

Она затянулась, и он сказал ей:

 

Курение – это легализованная наркомания

 

Ее маленькие гольфики шаркали по замызганному полу. Она смеялась, так мечтательно и спокойно.

И так не в тему напевала:

 

Гибралтар…

Лабрадор…

 

Им не нужна текучка кадров. Им не хочется платить за тебя налог. Им нужна стабильность. Нужна от тебя регистрация, минимум на год.

 

Знаешь, я могу подкинуть пару адресов

Но я бы посоветовал тебе купить постоянку

Прошел слух, что все эти фирмы собираются прикрыть,

слишком много народу

Останутся только те, у которых завязки с верхушкой

Но это будет и стоить соответственно, понимаешь…

 

Он:

 

Ладно

Спасибо

Пока

Если будет работка или помощь нужна, звони

Номер мой знаешь…

 

Этот момент сотни раз прокручивался у него в голове. Затюнингованная тачка, он открывает ей дверь. Она выходит, сумочка болтается в локте. Мокрый снег, словно свадебный рис на ее волосах.

Так красиво.

Не тает.

Он такой весь моднявый, ставит на сигналку.

Здесь, в глубине двора, так холодно. В некоторых зашторенных окнах горит свет, в некоторых он лишь иногда мерцает голубым и синим, это горят телевизоры в гостиных.

И какая это в жопу шутка?!

Он развернул черный пакет, в котором лежал кирпич. Вернее половинка, прихваченная со стройки. Кирпич от той самой стены, от самой главной стены, той, которую надо преодолеть. А из стен строится, в конце концов, дом, и если хотя бы одной составляющей, одного кирпича не хватает, то дом разваливается. Прямо на глазах.

Прямо на ее глазах. Этот момент. Когда кирпич с размаху полетел в лобовое стекло, такое темное, в нем отражались окна, в нем отражались редкие звезды, в нем отражалась ночь. Сигналка нервно запиликала, поганя кому-то глубокий сон.

 

Ты самый счастливый?

Серьезное отношение?

Любовь?

Какие-то чувства?

 

Ну, на хуй…

Олег орал, дубасил его по почкам, швыряя на машину.

Ни о чем определенном он не подумал

она стояла в стороне

снег, как свадебный рис

все-таки красиво

Олег орал:

 

Зачем?!

Зачем ты это, блядь сделал?!

 

Он не сопротивлялся, он смотрел на нее, прямо в глаза

искать деньги на регистрацию

искать новую работу

собирать кирпичи

Отыскивать эти кубики от тетриса, чтоб сложить воедино. Но их никогда не хватает.

Они втроем, сигналка орет, ночь окончательно испорчена. Сотни тонн информации, картин, книг, музейных экспонатов. Года скапливаются за спиной, прессуются, съеживаются, оглядываешься назад, а там такое…

позади столько камней

сколько городов можно построить

всем хватит

 

Привет

Как дела?

Я скучала

А ты?

 

 

МУЛЬТ В СТРАНЕ ЧУДЕС (5)

 

Блядь, переключи канал...

 

Видеоформы последовательно открывали нужные карты. Во рту клубилась одна фраза

 

Поздравь свою жизнь с поражением

 

проблемы в общении со сверстниками

проблемы с восприятием информации

психозы неясные

 

У тебя было неважнецки с успеваемостью в школе...

Сильно отставал от остальных...

 

...зубами в зачатки революции. Да, я хочу, чтоб вы все слегонца сдохли. Я с мощной усмешкой думаю о топ-моделях, которые умирают сидя на своих изнуряющих диетах. Их юморная анорексия. Я с усмешкой думаю о ебаных буржуях, которые травятся антидепрессантами. Травятся дорогущими биодобавками в рамках соблюдения фитнес-этикета.

 

…переключи канал...

 

В экране эмобои причудливо извиваются, лижут друг другу костлявые руки, грудки, лбы бьются о виртуальные массы, стены звуковых дорог сходятся в угловатые формы. Эмобои обканчиваются до лужи в псевдосексуальных сценах с насилием, извращениями.

 

It’s closing soon…

 

Этот парень в ободранном свитере и черных шлепках, спизженных на каком-нибудь рынке, он вошел в вагон и покрутился на месте. Парень уговаривал купить у него газету со сканвордами, наверняка найденную минут пять назад у метро. Воздух вокруг него мгновенно пропитывался «моментом» и запахом сырых пиломатериалов. Он вышел где-то на Петроградке. Я никак не мог попасть на третью линию, мотался туда сюда и решил выйти вместе с ним, просто пойти куда глаза глядят, где эти белые бутики, строгий пингвиний гламур, подсвеченный снизу звездами, магазины с однотипными подарками и разными «Идеальными чашками», где восседают эти ебаные студенты (как я их ненавижу!).

И мне захотелось подойти к нему, к этому парню, мне кажется, показалось, где я его видел. По НТВ в одной передаче. Да, и ту тощую девчонку с туберкулезом. А потом на Ломах, они все там часто сидели, редкозубые, дохлые, с пятнами жира на теле и этот парень тоже был там, а я каждый день ездил на телефонную станцию, проходил практику.

легкие наркотики

секс по журналам

семья в достатке

деньги на счету

мобильные операторы

страховки

пирсинг

силиконовые губки

интимные татуировки

туристические фирмы

красота до семидесяти

Жень, самое главное будь на чеку, присматривайся, ищи существ вокруг себя. Настоящих существ. Думай о них, вспоминай иногда. Не забывай кто ты на самом деле, проклинающий все, что делает эту жизнь такой, какая она есть. Вспомни, начальные классы, центр реабилитации детей-инвалидов «Надежда», и ты приходил к ним, сбегал с уроков, они были твои друзья.

Но ты стал другим.

Ты отошел от существ.

У тебя появились новые друзья, ты облепил себя какими-то придуманными делами, целями, ты уехал в Питер, ты совсем пропал.

Но тебя не забывают, ищут, зовут.

Неужели ты подпишешься под тем, чтобы всю жизнь притворятся, искать эту грань соответствия между нормальными людьми и собой? Тогда будь готов к тому, что тебя ждет сплошное предательство и обман, люди, которых ты будешь считать друзьями, на проверку могут оказаться гиенами, они не поймут тебя. Люди приучат тебя, и ты оглянуться не успеешь, как тебе останется только выбрать между «идущих с Путиным» и «идущих без Путина». Они покажут тебе свободу, но помни, это лживая геометрия. Они начнут приручать тебя к предметам и своим состояниям, и твоя основная задача будет разобраться, постигнуть все существующие направления, но остаться самим собой. И вернуться.

Надежда ждет тебя.

Мы, существа, ждем тебя в ней.

Ты обязан помнить нас.

Запомни, ни Бог, ни вера, ни мысли, ни чувства, ни даже другие люди, как бы ты их не любил, не смогут оправдать тебя, даже если это уж очень будет походить на правду.

И вот почему.

Потому что все это в корне не верно.

 

Спасение одному невозможно

 

Именно этому лжеспасению учит Библия и общество.

Никто не замечает одной маленькой детали

 

Иисус взял на себя грехи всех людей или…

…или отобрал их?

…украл?

 

Ведь это не одно и тоже, и с этим нельзя не согласиться. Он не оставил им шанса. Распять самого себя на кресте с помощью других, это уж очень похоже на пассивный суицид. И если бы Гитлер не пустил себе пулю, запершись в своем бомбоубежище, то его не просто бы убили как рядового СС-овца.

Его бы казнили. Или распяли. Мучительно пытали три дня.

Если ты спасаешься один, то непременно оставляешь кого-то позади. И загвоздка в том, что весь «Титаник» не смог бы уцелеть в одной шлюпке. А здесь целый мир, целая планета.

Как приятно говорить «Мы».

И уж лучше «Мы» умрем, чем «Я» спасен. Но жизнь людей утверждает совсем обратное,  управляя оттенками, отравляя нас изъянами, провоцируя на подписание договора о мире с историей.

Не отступай, не забывай, кто ты на самом деле, лови знаки, символы, которые будешь получать, они очень важны. Вполне возможно ты придешь к выводу, что с людьми надо иметь как можно меньше общего, поступай так как велит тебе твоя природная сущность, делай то что считаешь нужным. Не поддавайся на мимолетные слабости. Будь готов к хитрости и измене со стороны тех, кто будет встречаться у тебя на пути. Никому не верь. Будь аборигеном в своей первичной действительности.

 

Алло, привет, не одолжишь денег на революцию?

 

А, на революцию! Да, конечно. Заезжай завтра. Деньги нужны на организацию массовых самоубийств, суицидальный шантаж, если так можно сказать. Сети гипермаркетов, модных бутиков, ресторанов и клубов. В один день, в одно время десятки человек по всему городу (стране) совершают самоубийства, но не в знак протеста и не от скучной жизни, просто это единственная форма истинной революции, которая еще способна повлиять на гражданские массы. Можно здорово разрекламировать это, скажем так, мероприятие. Привлечь спонсоров. Подключить прессу.

Можно даже предварительно написать шизоидную книгу в качестве небольшого пиара и выпустить ее. А назвать, допустим, «Плантации отчаяния».

Я выбрал себе довольно банальный объект, какой-нибудь «Макдоналдс» в центре, но зато это поинтереснее, чем всякие салоны Versace и прочая мелочевка. Там будет паника, все эти детишки с хеппи-милами, целые семьи, нажравшиеся фри, ебаная молодежь с сэндвичами.

Загоны по сэндвичам:

Микки, я приготовила сэндвичи...

Кто-нибудь будет сэндвичи?

Ты взял сэндвичи, которые я приготовила?

Мне пару сэндвичей, пожалуйста...

Сэндвич на завтрак...

Сэндвич... это апокалипсис всего, мировая история на примере сэндвича.

Кому нужна своя собственная Богоподобность?

План очень прост. Мне нужно будет позвать менеджера и сказать, что я пришел устраиваться на работу. Потом мы пройдем в офис на собеседование. И там, менеджер будет задавать свои дурацкие стандартные вопросы:

Почему вы выбрали именно эту компанию?

Вы где-нибудь до этого работали?

Чем вы вообще занимаетесь по жизни, ваши увлечения?

Как долго вы собираетесь у нас работать?

На какую зарплату вы рассчитываете?

И только потом, когда ствол упрется ей в лоб и спина ее мгновенно взмокнет от капелек пота, я отвечу примерно следующее:

 

Ставьте клиентов на первое место

и вы добьетесь успеха…

 

И вот когда они все выползут, все эти уебаные расфуфыренные проститутки в полном охуении, не понимая

а зачем им их жалкая жизнь?

зачем им новые мобильные мелодии?

зачем им последние новинки секс-игрушек?

Остаться одному, наедине со своими мыслями, но ненадолго, нужно действовать, ведь делать революцию и панк-рок это работа. Настоящая мужская работа. Но перед тем как облить все бензином и поджечь, нужно сделать оно маленькое дело. Отключить противопожарную систему ANSUL. При задымлении или возгорании она срабатывает, практически мгновенно покрывая все метровым слоем пены. И если бы я был модным тинэйджером, то непременно замутил вечеринку, небольшую дискотечку.

И когда все уже готово, остается пара минут до приезда отряда ОМОНа. Можно просто постоять подумать о жизни, поговорить с самим собой, как мужчина с мужчиной. Поговорить по-серьезке, по-чистяку, че как?

Люди будут стоять, наблюдать. Люди будут думать о самозабвенных «почему». Пламя будет разгораться, пластмассовые формочки – превращаться в жидкую массу, фарфоровые менажницы разлетаться в сопли, превращаться в кашу, люди будут прищуривать глаза, жуя рифленые чипсы и сося чупики. И застрелиться нужно быстро, чтоб не задохнуться от едкого дыма.

Ведь скоро подъедет пожарная бригада, огни Революции погаснут... Навсегда.

Гамбургеры сгорают, наггетсы дымятся в своих чиккен-кабинетах, пушка соскальзывает в пропотевшей ладони. Время истекло...

Все это связано с именем. Истекшие имена. Я набирал их номера. Занято. А причина в том, что для тебя, меня, вообще всех, существует только один единственный путь. Одна линия. Ведь мы все одно и тоже. Бог придумал веселую ловушку, забавную игру с нашей индивидуальностью. Ведь логично предположить, что все мы должны иметь какую-то общую цель, точный незыблемый вектор.

Я никогда не любил разгадывать головоломки, не умел собирать змейки, мне больше хотелось думать об этой утопии. Я всю жизнь мечтал об одном. О том, чтобы появилась новая вера, которая не будет основана на страхе. Чтобы Бог родился и вырос вместе с нами. Чтоб он был с нами на равных.

Чтобы я мог прийти к нему, похлопать по плечу и сказать:

 

Привет дружище!

Как дела? Как сам?

 

И чтоб он мог ответить мне:

 

Мульт, все отлично!

Расскажи мне последние новости

 

И чем меньше лояльности в твоем пути, тем с большими противоречиями и преградами ты столкнешься. И рано или поздно наступит момент, когда ты окажешься против большинства принятых норм, против большинства условностей. Люди, которые берут от жизни только то, что действительно имеет ценность, они живут более полноценной жизнью, не разбрасывая себя по сторонам, защищая свою подлинную свободу от диктатуры вещей, власти ложных ценностей, от рефлекса детсада. Многие вещи не запрещены законом, многие повседневны и обыденны, но не все допустимо делать, не все допустимо прощать, не все допустимо просто принимать как есть. Свобода, это прежде всего выбор, выбор себя, мира, выбор действий, состояний. Истекшие номера. Не причинять другим боль – как просто. И невозможно одновременно. Истекшие времена, я наблюдал, как многие скатывались, они пробовали наркоту, они пихали в себя, она пихала в себя, эта ебаная шлюха, она пихала в себя, пихала. Ты можешь раздвинуть ноги перед кем-то, ты ведь раздвинешь, да? Нет, все будет отлично. Это ты, ты – герой панк-минета, последний создатель-неудачник ебнутого хардкора. Ты – показушник на батарейках.

Женя, малыш, я тебя люблю...

я слышал о вас, от другой команды

перезвоните в редакцию попозже

Женя, пойми, шлюха – это образ жизни

когда следующий концерт?

хочу, чтоб ты сзади меня, как суку

что такое лизинг?

что, ни одна телка так за тобой так не бегала, как я?

сколько стоит?

пистолет?

блядь, пацаны, бросайте вы все это

курили, курим, и курить будем

это на вас там двоих замочили?

мы существа

и мы ждем тебя в Стране Чудес

 

 

ЛЕД

 

Это не вызывает ни жалости. Ничего. С изрядной долей высокомерия вперемежку с медицинской непосредственностью он взглянул на них. Двое или трое ублюдков с подъебоном под S.H.A.R.P. окружили его.

И один из них, тот, что самый высокий, сказал:

 

Так сложилось, что мы оказались рядом…

 

Он знал, что нужно делать в таких ситуациях. Вынув перышко, он выкинул:

 

Ну что ж, давайте,

но знайте, что один из вас уж точно останется БЕЗ ЯИЦ!

 

А трахаться хочется всем, даже тупым полуалкоголикам-антифа.

 

Нацистская сволочь!

 

ответили эти парни в грязно-зеленых шнурках и стали неуверенно отходить. Один достал телефон и сфоткал его.

 

Все равно тебе пизда!

Если не сегодня, то завтра!

 

Ну-ну, лучше быть фашнею сраной, чем антифой ебаной! Когда они отошли на достаточно приличное расстояние, он показушно отсалютировал им вслед и только теперь почувствовал ватно-вялую дрожь, сердце вслепую беспорядочно колотилось. Он много раз испытывал такое, но каждый раз ощущал  это по-новому. И охуевал.

 

Вот дерьмо…

 

Слушай…

Я хотел сказать тебе это уже давно,

но у тебя эти жопы постоянно были…

Вся эта компания, блядь, ебнутые отморозки

и она туда же

Че с тобой-то стряслось?

 

Серегина пинта пива пошла волной на английский манер и он продолжил:

 

…не, ты послушай

Я видел ее, твою сестру вместе с ними

 

Он:

 

Ты уверен?

 

Сес:

 

Да, точно

Там парни еще какие-то, колбасеры хуевы

Он:

 

Моя сестра!

Блядь, на меня щас, трое наехали, тупой молодняк

Модники, даже телефоны – мне два месяца работать и не жрать

И откуда они понабрались этой антифашистской хуйни?!

 

Он продолжал:

 

Я постоянно на работе, видимся редко

Ну, я ей и деньгами помогал…и так…

…можно подумать, в жизни чего-то не хватает

Я считал ее ну не то что бы чистой, не мог просто предположить…

 

Сразу после этой стычки он позвонил ему. Договорились пересечься в пабе, знакомый угол Среднего…

 

Сес:

 

Я знаю, где собираются эти кайфодрочки

можно поговорить, только вот с кем?

 

Он:

 

Я сам могу, мне не нужна помощь

Дауны, как нигера увидят, и давай срать под себя

Ну, че это такое? Бараний детсад, блядь

А черные… ну посрался я со всеми, потому что сказал,

что мне в принципе похуй на них,

главное чтоб эти уебки не разводили здесь свои

 

кланы

диаспоры

сообщества

 

Сес:

 

Тебя ведь на самом деле можно понять...

Ладно, просто баба, послал на хуй и все,

чтоб не портить генофонд нации или как там у вас, стрейт-эйджеров

А здесь ведь твоя сестра, ее просто так не отошлешь,

тем более, вы вместе живете

 

Мутная улица слегка леденела. Он улыбнулся, выдерживают единицы, а остальные ведутся на пиктографию, которую им подсовывают. Спермотоксикозные короли кварталов. Почти лабораторные опыты с инфантильной идеологией, кто чем заканчивает. Половина всех, кого он знал теперь мучаются целыми днями в дипах, а под вечер втупую занюхиваются.

В его голове шумели проекты, но он не знал, как воплотить их в жизнь. Он не мог понять одного, почему, когда режут таджикскую девочку шум во всех газетах, ебаные антифавские демонстрации от «Наших», по TV порево, а что какой-нибудь пьяный узбек пришил целую русскую семью или два армянина изнасиловали до полусмерти студентку, всем как-то похуй?

Все не так. Он всю жизнь выбирал как поступать, как думать, что делать, а приходил к одному и тому же, как пластмассовая марионетка на прутьях, картонный ключик от таких же картонных дверей. Картонных друзей, да и тех все меньше и меньше, а врагов с каждым днем прибавляется. Это всего лишь одна жизнь, единственная и неповторимая, а результат один – боль. И еще раз боль. Хотелось умереть, быстро и безболезненно. Хотелось бежать, вечно, не останавливаясь, без цели, без направления.

Он прыгнул в трамвай, он набрал номер:

 

Лен, ты где?

 

Она:

 

А что?

 

На заднем фоне progressive и хохот.

Он:

 

Ты не дома? А когда будешь?

 

Она:

 

Я не могу сейчас говорить, я занята...

 

Он:

 

Ладно, это все равно не телефонный разговор...

 

Потом она отключилась. Рельсы царапали со свистом улицы, тянулись шнурками. И что люди ищут в этом городе? Что им нужно? Что здесь осталось, кроме этих проходных баров, всех этих музыкантов-неудачников, поэтов-наркоманов, депрессивных менеджеров из всех этих фирм-однодневок, межсезонных гастеров. Все слишком создано по заказу, слишком предсказуемо. Пиздеж оканчивается в большинстве случаев алкогольно-унитазным экзистенциализмом. Ничего нового, в конце концов, не найти.

А он нашел. Он видел живое в каждом.

И искать основу ему не нужно. Вокруг миллионы людей и каждый может стать близким, каждый может стать даже смыслом твоей жизни. Но никто так не умеет. Недавно он покупал своей сестре подарок, на день рождения, затраханный после смены. Продавщица смотрела на него в непонятках, как на выпускника дурдома, выкинув наружу свои ресницы. Так бывает, когда операция «купля-продажа» соединяет слишком открытое и естественное со слишком точным и правильным. А он был из тех, кто не может привыкнуть к закону. Закону Плоского Города. Где чувства крошатся об гранит, где ничего не может вырасти выше двухэтажных камней – помет избитого, банального

 

доступного

 

Где эстетика рушит все. Где небо – это не «высь», не «стремление вверх», а всего лишь стекляшка, всего лишь предел состояния – мертвый уровень.

В Плоском Городе небо – это constant. А он так не хотел.

Трамвай нес его, спящего, наверное, одного из тысячи, и тем прекрасного. Тем и живого.

И ему не приснилось это. Он знал, ясно чувствовал. Хотелось плюнуть в рожу всем, кто строил эту философию – «жизнь как поражение». Или говорил фразу «жизнь до тридцати». Он почувствовал:

 

Систему можно расколоть как орех

 

А Плоский Город свернуть и использовать как хорошую туалетную бумагу.

И он знал людей, которые приходили к этому

находили себе дело

научились любить с ноля

научились создавать

бороться с собой

Они говорили:

 

Я не хочу быть больше

 

ПОМОЙКОЙ!

Они научились брать от жизни, то, что действительно нужно.

Когда он в первый раз вышел на сходку, стрелку двадцать на двадцать, то был совсем птенцом. Совсем юнцом без единого шрама, без единой царапины. Его вырубили в первые же секунды ударом с локтя. Он упал на мокрую заплеванную своей кровью траву и подумал о том, что как это здорово – начинать все с начала, на этом пустыре. Встать из самой грязи, подумать о новом. Хулики вокруг бесновались на этой грязной площадке, а он, на удивление себе, начал улыбаться разбитыми губами.

И с каждой новой сходкой он стал выглядеть здоровее. Нет, внешне он не менялся, просто новый свежий оттенок появился на его лице и особый блеск прочно закрепился в его глазах.

Он спал. Ему не приснилось это. Трамвай блуждал по остановкам и на одной зашли шестеро крепеньких парней. В скейтерских «DVS», таких очень неплохих шмотках, пирсинг путался в дрэдах. Они смеялись, давя коры. Они разбудили его шуточным ударом в колено. Подвыпившая косоглазая мразотина в красной ветровке с доебоном. Они кричали, что он сука и пидор.

 

Ебаный расист!

 

Он хотел уклониться от удара, но не получилось. Губы разбились, и кровь брызнула на пол. Ногами в лицо. Старая кондукторша что-то орала, но он не слышал. Иногда так просто послать самого себя на хуй.

 

Иногда, кажется, что выхода нет

 

Что он сделал с собою? Ему ведь так мало надо. Просто чтобы мама вернулась к нему и сестре и чтобы они стали жить вместе как раньше. И чтоб не пила. Почему все проходит?

 

Это не правда

Выход есть всегда

 

Трамвай остановился, двери распахнулись и он полетел на асфальт. Плечо в хлам отбито.

 

Лысое ублюдище!

 

крикнул кто-то из них.

Полежал минуту-другую. Потом попытался подняться. Как часто ты поднимаешься со слезами на глазах? Хуже когда их нет. А как часто ты просыпаешься? Потому что кто-то уходит, становиться другим человеком. А еще добираться на работу, ведь уволят, если проебешь.

И зачем оставлять пустую бумагу? Отпущенный стук, хлоп по венкам на шее... Ебаны в рот...

 

 

НЕПОВТОРИМОСТЬ

 

Мы были самыми закадычными друзьями. Именно Жека научил меня уклоняться от работы всеми возможными и невозможными способами. Что мы только не делали: запирались в кулере, где минусовая температура или спали в туалете, предварительно вымыв кафельный пол до блеска. Почему в России вся плитка, белая, зеленая или же красная, покрыта темными разводами? Просто у нас ее не учат правильно мыть. Если применять для этой цели стиральный порошок или средство для мытья посуды, то оксидная пленка выгорает и тогда забившуюся в мелкие царапины (песок, осколки) грязь ничем невозможно вывести, кроме жесткой щетки. А от этого еще больше царапин, еще больше грязи и так по нарастающей, пока плитка не становиться словно губка.

Мы брали мороженое с шоколадной крошкой, колы, молочного йогурта – так мы питались. Иногда Женя говорил поистине удивительные вещи типа

 

А ты знаешь, что от ананасового сока

сперма становиться слаще

 

Мы сидели под белыми раковинами, сморкались как ублюдки, сплевывая в бумажные салфетки свои красновато-старые песни. Так бывает, когда долго не спишь. Мы сидели, все руки в UR, загонялись по телкам. Я всегда хотел быть как Жека – пацаном и альфонсом.

 

А откуда ты знаешь?

 

поинтересовался я.

 

Женщины сами тебе все скажут

 

Наши лица находили виниловые зеркала, и после серии определенных гримас отворачивались в сторону. Такие у нас были лица – выразительные, выстраданные, высушенные и выцветшие от всех этих моющих, чистящих средств.

Женя был единственным человеком, который водился здесь со мной. Из-за моей полуеврейской внешности мне всегда доставалась самая отвратительная и грязная работа, типа выноса мусора или чистки стоков.

А он говорил:

 

И они еще не считают себя нацистами?!

Как им не понять что есть

жиды,

а есть

евреи

И это разные вещи!

 

Когда приходишь на новое место работы, управляющий или старший менеджер, обычно устраивает тебе осмотр

здесь у нас раздевалка

здесь офис

здесь СП

здесь прачечная

здесь хранится инвентарь

а здесь мы обедаем

Потом я познакомился с ним. Я так и не решался спросить у него, а почему он-то изгой? Жека показался мне вполне компанейским, общительным, а самое главное, инициативным пацаном.

Но он говорил:

 

Это моя маска

Или социальный камуфляж

Называй, как хочешь

 

Также и с телками. Он всегда переводил тему на них.

Он говорил:

 

Берешь материал, с ним и работаешь

 

Идеальная смесь, это если ты можешь быть смазливым романтиком и одновременно жестким пиздатым мужиком. Важно знать одно: каждая баба где-то в душе, где-то в глубине своих бабских тайн хочет, чтоб ее назвали взмокшей сучкой, чтоб ее легонько схватили за волосы и

 

выебали

 

Этого хотят абсолютно все девушки на планете Земля. Ты должен быть интеллигентом и вместе с тем немного комичным придурком. Ты должен быть нежным, ласковым, заботливым и в тоже время в меру холодным, черствым, даже чуть-чуть суровым, чтоб у нее оставалось место рядом с тобой, где она может быть слабой, нуждающейся в сильной мужской руке. В общем, место, где бы она могла реализовать свою природную бабскую сущность-сучность.

Но иногда он говорил мне:

 

Забудь

Забудь, что я говорил тебе

Это гон какой-то

 

Я:

 

Почему?

Что неправда?

 

Он:

 

Запомни другое: важно быть самим собой

Вот и все

 

Он рассказал, почему его приписали к изгоям. Просто если ты по жизни неудачник и скинхед-аутсайдер, это все равно вылезет наружу. Люди сами все поймут. Поймут, что ты ненормальный. Поэтому шли всех подальше и старайся окружать себя только теми людьми, которым ничего от тебя не надо, которые ничего не требуют взамен. Он говорил это и писал прямо в емкость с жидким розовым мылом для рук.

 

Не имей с людьми ничего общего

Ибо поганое это дело, друг мой

 

Жека был прав. Я столько времени потратил на то, чтоб кому-то что-то доказать и только сейчас до меня стало доходить, что это их жизнь и им ее проживать. А это моя, единственная и неповторимая. И не надо мне мешать, а кто хочет, тот сам будет со мной.

 

Не слушай никого

Мир сам подскажет тебе правильный ответ

Следи за ним и узнавай как можно больше

 

Он говорил это, вытирая замусоленное буржуйским потом зеркало ЧИСТЫМ ИНДИВИДУАЛЬНЫМ полотенцем. Наверное, это был искренний, дерзкий акт возмездия всем этим людям, которые подобно паразитам выводятся в этих соляриях

фитнес-центрах

SPA-салонах

Макдоналдсах

дорогих магазинах

они все там такие одинаковые, такие однокалиберные. Такие люди «ни о чем», жертвы распавшейся rave-эпохи, культуры продажности, те, кто так и остался болтаться говном в проруби между баталиями агрессивного выводка империалистического мусора и показушным «не хуй больше делать» радикальным меньшинством. Эти люди живут и верят, что, покупая элитный товар из Европы, он ну никак не может быть сделан где-то в Таиланде. Они кормятся своим картофелем «фри» и не подозревают, что жир во фритюрницах обильно смешан со средством для удаления нагара, а в их «Макфлурри» так много плесени, что это уже стало частью фирменного вкуса. Эти люди, рассчитывающие свой «личный рекомендуемый дневной уровень потребления (GDA)», подбирающие ЛЮБИМЫЕ комбинации продуктов, выбранных в ИНТЕРАКТИВНОМ меню, люди по-серьезке загоняющиеся по бикини-дизайну, арт-дизайну ногтей, бронзажу, лифтингу, хрустальным татуировкам, люди, имеющие своего личного «виртуального тренера». Люди, готовящие для всех своих коллег креативные подарки, а для близких «что-нибудь взрывное».

Люди и их Интернет-развязки

Люди и их рекламы-надежды

Люди и их лаггинг-тарифы

Люди и их скидки-путеводители

Люди и их хронокарты-кавычки

Люди и их жмурки-права

Люди и их шнурочки для мобильных телефонов с ароматизаторами (хлопковые подушечки входят в комплект). Я подумал, что это наша общая символика одиночества, упавшая под трафарет, как под нож – черную гильотину очередного сезона распродажи летних вещей. Люди, такие вялые и больные, такие ненужные даже себе, не то чтобы времени, в котором они существуют.

Когда нам снились страшные сны, такое бывает, когда долго не спишь, сны, залитые красным (возможно проблемы с кровообращением), редкие аппликации, размазанные в блистере, у нас дергались веки. Когда мы спали в подсобках под гул вентиляторов, предварительно выстилав картон в несколько слоев, чтоб не застудить спины. Наши пацанские спины. Иногда нас будил кто-нибудь из администрации или охраны, постоянно грозя скорым увольнением или урезкой зарплаты. Наверное, мы были из тех, для кого нравоучения типа: «учись, иначе никем не станешь» пролетели мимо. Мы просто жили, пусть даже так – никчемно, сыро. Возможно без смысла. Возможно без особых перспектив на будущее. Возможно.

Возможно у нас и была альтернатива, но мы разбредались по съемным комнатам, нашим насиженным местам. Работали мы в основном ночью, возвращались под утро, встречая по пути одних и тех же сонных проституток. Столько улиц, и город – неизлечимая микстура, большая больница. Я все время думал об этих машинах с синими номерами, патруле, ведь шел призыв, а у меня не было никакой отмазы, приходилось вилять дворами.

Думал и о том, что говорил мне Жека

 

В нашей стране культура, словно выгоревшая плитка

 

и ее уже ничего не спасет.

Как-то после работы Жека вывел меня на трамвайные пути, где-то вдали на горизонте они пересекались, образуя шифоновые узлы.

 

Хочешь, я научу тебя запускать трамваи?

 

спросил он.

Просто ждешь, пока он отъедет на расстояние, наберет скорости, потом мысленно раздвигаешь улицу и трамвай взлетает вверх! Раздвигаешь, как ножки у красотки, и ни о чем не думаешь! Эта улица – еще та девчонка! Главное полностью расслабиться, отключиться от всего, не думать ни о чем

ни о задержке зарплаты

ни о личных проблемах

ни о революции.

Ведь революция, это так АСЕКСУАЛЬНО.

Мы попробовали, и было здорово. Было отлично. Жека сказал, что лучше всего это делать где-нибудь на окраине под закат. Изящнее получается. Мы стояли на рельсах, ветер обдувал наши лица, наши треснувшие губы, водители таращились на нас, проносясь мимо. И Жека признался мне, что несмотря на то, что он весь такой пиздатый и классный, он никогда не кончал в бабу по-настоящему.

 

Понимаешь, так чтоб слить ей все туда

Чтоб у нее по ляжкам текло

 

а в рот не попало.

И я сказал ему:

 

Не комплексуй, это не повод

 

Ведь это не самое главное в жизни. Главное, на самом деле, это то, о чем ты думаешь, а люди… люди, действительно пустая трата времени… Переделать весь мир… на хуй. Переделать себя, наверное, это получше идея. А те, кто захотят, сами будут с тобой. Люди живут, пресмыкаются, потому что боятся одиночества

боятся сложных времен

боятся стать никому ненужными

но сначала необходимо научиться быть нужным самому себе.

А вскоре Жека сказал, что у него последняя смена. Ему надо срочно ехать домой в Приднестровье, там какие-то проблемы с матерью и он не знает, когда вообще вернется. И я подумал, как так, что я буду без него делать, ведь это мой единственный друган, ведь мы даже последнюю картонку на полу делили, как настоящие пацаны. Но это я так ему и не сказал.

Мы выносили мусор в черных полиэтиленовых пакетах, стоял ужасный мороз, почти под тридцать, и Жека сказал:

 

Иди, я донесу да поеду

Скоро на поезд

 

Мы пожали руки, постояли с полминуты на прощание в тусклом свете наружного освещения. Просто так. Надо было идти.

Было действительно холодно.

 

 

КОНЕЦ

 

Ты где?

Тебе все звонят с работы...

Никто не знает где тебя искать тебя...

 

Машины проезжали, да он особо и не пытался их остановить. Пусть гонят, похуй, здесь через пару десятков км уже другая страна, чистая, вылизанная до блеска, как линзы их очков. Они там все жирные и очкастые. И там другая валюта. Пусть уезжают. К искусственным паркам, белым тротуарам, широким площадям. Пускай.