Несмываемый ужас

 

Ехал в железной коляске и кричал по дороге тому, что не имело названия, свои мысли по этому поводу. Зазвенела листва на деревьях. Погружённые в сумрак столбы у дороги, тускнея, тягуче сгибались к нему и распрямлялись сразу же у него за спиной.  Его пугало – он боялся, укачивало – он блевал. Чёрная птица над просекой исторгла из себя с криком пропасть оглушающего холода, и лес сжался. Дорога предстояла неблизкая.

Он торопливо крался мимо, а зловещий мир выживал своей замкнутой жизнью, и кровяной гриб на тоненькой ножке извивался в непроходимой чаще, и что-то смёрзшееся разрасталось в заброшенном муравейнике, зажигая по краю студеные огонёчки гнилушек. Лес шуршал под ногами, пялился из раззявленных дупел, стрекотал среди зыбких ветвей. Заражённые ржой насекомые мириадами копошились под лежалой листвой, а он всё впускал в себя пасмурный воздух и пел свои никчемные песни, играя собой, как последней блестящей монеткой на виду у невидящих глаз.

Сумерки. Дремучие мысли завладевали его набрякшим сознанием, прерывистым пульсом трепыхались под сводами рёбер, сгибали и гнули его хрупкие пальцы. Дорога была крайне долгой, и пугливые светляки, издалека засекая его, по капле выдавливали из себя всё самое светлое, торопливо заглатываясь темнотой. Он колотился в двери, которых не было, отплёвывался от понарошек, всё торопил свою чудовищную повозку и был единственным одушевлённым предметом в радиусе двадцати тысяч километров, и это даже воодушевляло, но очень и очень немного. Он ехал, а лес не кончался нигде, и деревья стыдливо бежали за ним в обход по оврагам, ломая корни и ветви в падениях в старые шахты, он всё ехал и ехал вперёд, и кто знает, возможно, планета вращалась-то лишь потому, что он беспрестанно гнал её от себя своим продвижением.

Так еле слышно вокруг пролетали порывы ночного ветра, а он разевал рот, шатался из стороны в сторону в такт горящим во мраке столбам, прыгал на одной ноге через другую, грыз солёные локти и умело ломал себе голову, так ничего и не ведая и не понимая.

И однажды, нескоро, но в эту же ночь, едва лютая дорога устала душить лес ядовитым шнурком и забилась, вихляя, а глухой кашель болот стал отчётливо ближе, он вдруг понял, на миг смолкнув, что приехал, и начал старательно просыпаться. Очи его возвратились в глазницы, и тело стало дышать, странное дело, но всё то, чего в жизни своей он никак не назвал, здесь имело совсем не такие названия… и черты. Даже память.

Был город, где пустые дома обожали и обижали людей голодными окнами, пили летом из луж голубями раствор облаков, поглощали закатное солнце, разделяли всеобщие чувства заборами, день ото дня всё сильней ударяясь в бега, совершая побеги ростков из горячей земли, тратя жизнь на рывки и обрывки случайных познаний, а правда была только в том, что он видел окно, когда ехал в лесу, окно впереди, а теперь его не было. Оно закрылось. Или, наоборот, открылось.

Он приехал, и слышал сперва только липкое шевеление капель во мраке. Шагнул вперёд и увидел нору; она убегала под землю, визжа отголосками эха, восторженно прыгая сзади на плечи, песками в глаза и корнями в замёрзшие волосы, и он поддавался ей, задыхаясь от веры в себя и надежды успеть, ртом хватал паутину со стен, спотыкался о камни и трясся в глухих тупиках. Там, в конце коридора, была тайная дверь, до которой его так стремило добраться.

Он поднял взор и почуял - незнакомые звуки и запахи плавали в дряблом пространстве, и старый бесполезный никто, одеревеневший и потерявшийся, маячил в углу, улыбаясь сквозь мёртвые сны. Был шанс стать таким же; был шанс не вернуться из леса; был шанс бросить всё и сбежать отовсюду, но он торопился, с усилием вывернул дверь наизнанку, вполз в грязный зал и увидел там пыль, паутину и дырку в стене. «Я здесь!» - бешено крикнул он. «Время вышло», - ровно ответили ему. «Я приехал, я тут!» «Время вышло», - сказала ему дырка в стене. Потолок содрогнулся и умчался куда-то далеко-далеко.

И тогда он засмеялся, завыл и заплакал.

 

2003