ЭХНАТОН

 

Вечерело. Алекс выдохнул и заголосил:

– О, золотое безумие лета, когда обнажённые нервы покрыты холодной росой, и кончается ночь, и Эхнатон улыбается солнцу, отражённому в прорубях глаз, и снег на дворе уползает в глухие подвалы! Там нарисован на потолке твой загадочный праздник, и ты смотришь осколками грез, и всё знаешь в такие секунды, когда без движений, в холодной и белой кровати, светло, безнадёжно больной – лежишь, пародируя жизнь, и лишайник вскипает в тебе, и малиновый запах стекает за полуприкрытую дверь... мой тягостный друг, это всё – эта боль и усталость – всё это жизнь, это точно она, несомненно, естественно, страшно! На рассвете он вышел к солдатам и крикнул им: «Все здесь хотят умереть?!» И стояли они перед ним, и никто не отвёл занемевшего взора, и каждый внутри головы своей исступлённо кричал ему «ДА!!!» в тишине! О, это были отважные люди! Они вышли в тот день через Верхние Створы, шли вместе – с юга на север, и с запада на восток, проходя сквозь пустыни, минуя долины невысохших рек, покоряя народы, свергая богов и строя повсюду свои города, и давали им всем одно имя – каждый город назывался Городом, и кричали собаки в пустых переулках ночами, скрипели мотыги и плакали птицы, и крысы сбегали зимою в пески, только звёзды горели над ними, как сотни эонов назад! И когда они вышли к великому Морю, и вдохнули просоленный йодистый ветер, и молчали, застыв по колено в прибое, он простёр вперёд руку и крикнул: «Отсюда и дальше кончается наше могущество!», и вдруг разом все волны застыли на месте – на долю секунды – и ожили вновь, а войско стояло, нависнув над миром, и медленно таяло, легко превращаясь в изрубленный камень! А ты крикнешь громко, и прыгнешь, толкнувшись руками от створок ворот, враз умыкнёшь мои тучи и тени деревьев, оставив лишь жалкое чистое небо и запах пыли с огромных имперских дорог, зарастающих сорной травой, где-то там, где рыдают обломки коробок с прогрессом и звенят твои жадные цепи из воздуха! Кланяясь Марсу, рядом с тобой снова топчутся куры, их перья играются с ветром, воплощая нежданные радости, ты останешься на том же месте, и острые векторы смеха растянут лицо, непреложная память робко тыкнется в ноги затравленным солнечным зайчиком, грязно шутя над законом природы о необратимости вечных времён! Тогда череп становится только сосудом для мирового эфира, страстно тянет наверх пузырьком, убегающим из глубины… в этот самый момент, мой безжалостный друг, изрядно зассав, так забавно, смешно, неуверенно лыбясь, ты поднимешь глаза, и невольно увидев вращение жаркого неба, содрогнёшься и судорожным вдохом помянешь царя Эхнатона.

Пиздец, – хихикнул Юстас, – дай и мне затянуться.

 

01.2004